Добро пожаловать, Гость. Пожалуйста, выберите Вход или Регистрация
WWW-Dosk
   
  ГлавнаяСправкаПоискВходРегистрация  
 
 
Страниц: 1 ... 8 9 10 
Творчество Хонтора: стихи и прочее (Прочитано 7997 раз)
Ответ #135 - 08/28/17 :: 1:18pm

Евгений Хонтор   Вне Форума
Матерый
Зверь с гривой из трав
и ветра
Россия, Москва

Пол: male
Сообщений: 333
****
 
Это не столько художественное, сколько биографическая новелла, местами даже просто пересказ событий. Начало я писал вообще в комментариях, рассказывая про Харро. Но пусть здесь будет. Моя тема без Харро будет неполной)
Я тут уже кое-что про него выставлял. И в "Черныше" Командор - это он самый, но в следующей жизни, и цикл "Танатос" про него, и "Колыбельная после схватки" - тоже. В общем, товарищ наследил и в моей жизни, и в моих мирах, и в моем творчестве)

Биография Харро
Харро от природы был жесток, с ярко выраженными инстинктами убийцы - что для хайна редкость, и качество, конечно же, нежелательное. В то же время, он обладал достаточно сильной волей, чтобы контролировать свою природу. Обычно такие, как Харро, в обществе хайнов становились представителями военной касты, а к обязанностям жреца не допускались. Жрецами, напротив, становились самые сострадательные: те, для кого чужая смерть невыносима, но еще более невыносимы чужие мучения.

Харро нравилось убивать, чувствовать эмоциональную отдачу, весь этот клубок чувств и переживаний умирающего существа. Вместе с тем, он совершенно естественным образом, на уровне чего-то врожденного, соблюдал Кодекс жреца, включающий уважение к умирающему, сострадание, личный контакт. Разница была лишь в том, то для подавляющего большинства жрецов их обязанности - тяжелая ноша, долг перед другими и собственной совестью. А для Харро - удовольствие и полнота самореализации. Обычно таких сразу направляют к военным - вся военная каста и есть уступка общества тем, кто любит убивать. Несмотря на некоторое влияние войн на политику, влияние это слишком мизерное и достижимо другими средствами, но для хайна неприемлемо грубо ломать чью-то личность даже для общего блага - почти любым отклонениям находится такое место в жизни, где эти особенности не вредят окружающим. Военные спускают агрессию друг на друга, не втягивая в кровавые игры остальных.

Жреца же, помимо прочего, должен признавать сам арос - доверять ему. У любого хайна и других разумных и полуразумных жителей ароса смерть вызывает вполне очевидный ужас и неприятие, которые отравляют последние моменты жизни самого умирающего и оказывают угнетающее воздействие на всю телепатическую общность. Хайнский жрец становится персонифицированной смертью, превращая безликую враждебную силу в понятную, сострадающую и живую, обладающую личностью, способную (и готовую) к диалогу. Смертью, которой можно, с одной стороны, высказать свою боль, отчаяние, нежелание уходить, а с другой - смириться и простить. Поэтому хайны предпочитают насильственную смерть, ведь тогда это не безликий процесс - это общение, взаимодействие, живой контакт. Жрец для любого из жителей ароса однажды становится самым близким и важным существом.
Вот такая ответственность лежит на том, кто принял этот путь.

Харро долгое время держался особняком от сородичей, в пограничных зонах, где действующие жрецы появлялись редко, зато заходили враждебные ящеры. Хайны могли отпугивать их ментальными импульсами, но Харро просто предупреждал: "Сам нападешь -  жалеть не буду". Если потенциальный противник предпочитал не связываться, его не трогали. Если убегал с поля боя - не преследовали. Но если находился достаточно агрессивный и самоуверенный противник, то битва шла насмерть. У Харро были хорошие боевые задатки, он быстро стал умелым воином. Время от времени ему попадались больные, раненые и умирающие животные, которым требовалась помощь жреца, и Харро их добивал. Но такое полудикое существование не удовлетворяло его. Одиночество было скорее вынужденным, объяснялось, с одной стороны, нежеланием принимать традиционно отведенную "агрессорам" роль и, с другой, осознанным, с раннего детства, желанием стать жрецом. Время от времени Харро возвращался в арос, во время таких визитов все чаще встречался с действующим старшим жрецом, Эстахом, и в конце концов прямо заявил о своих планах занять его место. Это было очень самонадеянно - науке жреца учились минимум десять лет. Но у хайнов нет традиций в человеческом понимании этого слова, а Харро, по мнению Эстаха, в столь долгой подготовке не нуждался. В "подмастерьях" Харро ходил всего год, после смерти Эстаха занял его место, став, вероятно, самым молодым жрецом в истории Альянса, вступившим в должность в 19 лет (обычный срок 23-25). На своем месте, по мнению сородичей, он был идеален. Идеальная Смерть, которая, хоть и не стелет мягко, и ощущается слегка пугающей и зловещей, в то же время не враждебна и не безразлична. Оптимальный баланс между среднестатистическим жрецом, который в каком-то смысле делает смерть слишком "ласковой", немного неестественной в стремлении максимально смягчить переход, и среднестатистическим военным, который слишком сосредоточен на собственных ощущениях и удовольствии от битвы. Баланс между чересчур сентиментальным и чересчур эгоистичным. "Настоящая" смерть. Недаром имя "Харро" стало нарицательным, в сложном ассоциативном языке хайнов осталось связанным с понятием "смерть".

В первый же год на должности жреца произошло важное событие в жизни Харро. Во время убийства кормового зверя весь арос внезапно оказался потрясен ментальным криком, полным боли, гнева и протеста против самой смерти, против мира, где невозможно обойтись без убийств, против всей этой системы, построенной на крови... Этот крик был настолько сильным, настолько искренним, что даже сам Харро на какой-то миг почувствовал неловкость, неуместность того, что делает, какое-то парализующее отчаяние... То, что в будущем сам он называл "темной изнанкой мира".
Когда первый шок прошел, Харро будто вынырнул из пустоты, увидел рядом, возле алтаря, рыжего тощего подростка, лет шести. Мальчишка обнял морду мертвого быка, вцепился в его шерсть и плакал.  Нельзя сказать, чтобы раньше Харро его не видел. В аросе все друг друга знают и чувствуют. Но вот так, глаза в глаза, они столкнулись впервые. Тем более, что раньше мальчишка всеми правдами и неправдами избегал присутствия на публичных убийствах. Так близко он увидел смерть в первый раз.

Рыжего звали Хонториэлем. Шерсть на его щеках была насыщенно-черной, без единого цветного или белого волоска. Такой же черной была грива - от челки до лопаток. Харро знал, что эмпатические способности Хонториэля считаются выдающимися, но до этого дня никто не подозревал, что черная грива - не просто причуда окраса, а такая же чувствительная шерсть, как на щеках. Харро непроизвольно протянул руку, желая успокоить и приободрить рыжего, но тот мотнул головой и бросился прочь.

На следующий день Хонториэль пришел к жрецу и попросил о смерти. У хайнских подростков, особенно наиболее чувствительных, такое бывает - не желая жить за счет убийства других, отрицая мир, где живые существа вынуждены поедать друг друга, они предпочитают умереть. Их, конечно же, отговаривают, но право на смерть - неотъемлемое право каждого, личный выбор. Если жрец откажется убить легко и почти безболезненно, они все равно найдут способ лишить себя жизни.

И все же Харро отказался.
"Я просто не могу позволить тебе умереть. Твоя жизнь не менее ценна, чем жизни тех, кого ты надеешься спасти. Мы убиваем старых и больных, а ты хочешь уйти молодым".
Этот спор был долгим, Хонториэль приходил несколько дней подряд, и, в конце концов, слегка поостыл. Но есть мясо, даже тех, кто умер своей смертью, отказался. Возможно, он все же уговорил бы Харро, или нашел бы другой способ, но за эти дни произошло кое-что еще. Хонториэль встретил Кариха.

Карих, на два года младше Хонториэля, с рождения был неизлечимо болен. Шерсть на его щеках была совершенно лишена чувствительного пигмента, а для хайна отсутствие ментальной связи с сородичами означало медленную деградацию мозга, и в перспективе - смерть, нередко мучительную. Кариха жалели, баловали, старались сделать его короткую жизнь более радостной и полноценной, но белощекий ребенок от природы был замкнутым, недоверчивым и агрессивным. К тому же, его почти постоянно мучили головные боли, что не прибавляло дружелюбия. Хонториэль натолкнулся на него, когда Карих, в очередной раз искусав одногодков, которые пытались с ним подружиться, бросился наутек, не разбирая дороги, и буквально влетел в рыжего. Искусал и его, попытался ускользнуть, но Хонториэль крепко схватил белощекого одной рукой, а второй стал чесать холку, не обращая внимания на болезненные укусы, пока Карих не затих, расслабленно урча. Можно назвать этот момент запечатлением, потому что с того дня Карих почти не отходил от рыжего. И как бы Хонториэль ни хотел умереть, бросить того, кто стал ему младшим братом, не мог.

Надо сказать, что белощеких обычно убивают в раннем возрасте. Из-за их неполноценности, но не в том смысле, что врожденное уродство вызывает у здоровых хайнов отторжение, а потому, что белощекие не могут жить полноценно, их поначалу мучают боли, потом припадки, потом они теряют даже тот животный рассудок, который может себе позволить их мозг. И если пойти на поводу у жалости, дать такому ребенку жить столько, сколько позволит тело, - в итоге он превратится в безумца. А та искра, задатки личности, которые у него были, окажутся необратимо уничтожены прогрессирующей болезнью. Пощадить белощекого - значит, убить его навсегда, лишить шанса на бессмертие, на возможность родиться в новом теле, прожить лучшую жизнь в следующем воплощении.
И у Кариха не было другого будущего - только дорога на алтарь и нож жреца. Хонториэль знал об этом, но был уверен, что сможет вылечить его. И, действительно, в обществе рыжего головные боли не так мучили Кариха. Одно время даже казалось, что болезнь отступает.

Тем не менее, к восьми годам белощекий стал проявлять симптомы деградации. Он все чаще впадал в немотивированную ярость, головные боли вернулись и стали невыносимыми. Но Хонториэлю все еще удавалось вытягивать его из тяжелых приступов. Арос несколько раз выносил решение о смерти Кариха, но каждый раз окончательное решение откладывалось из-за уговоров Хонториэля. Поскольку он действительно оказался сильным эмпатом, намного сильнее всех, рождавшихся раньше (первый из поколения сверх-черных), его воля сильно искажала мнение других хайнов на этот счет.

Можно ли назвать желание вопреки всему спасти чью-то жизнь - эгоистичным и плохим? Хонториэль остался жить ради Кариха, и хотел, чтобы тот продолжал жить ради него. Даже когда во время одного из приступов белощекий тяжело ранил его, Хонториэль не позволил аросу забрать брата. Рыжий готов был терпеть любую свою боль, но вместе с тем и любые страдания самого Кариха, ради одной только веры, что сможет вылечить его. И действительно считал, что достаточно сильно любить и верить, чтобы справиться с чем угодно. Но правда была в том, что белощекому становилось не лучше, а хуже. Болезнь не понимала ни любви, ни веры.
Когда арос вновь готов был отложить окончательное решение, вмешался Харро. Несмотря на всю силу убеждения, Хонториэль не смог повлиять на опытного жреца. Кариха убили, и рыжему пришлось столкнуться с тем, что реальность не всегда прогибается под его желания и мечты. Пришлось столкнуться с настоящим горем.

Всю свою боль, весь гнев Хонториэль обрушил на Харро. Их жаркие, зачастую злые и жесткие споры можно было бы целиком заносить в Кодекс жреца (что и случилось еще при их жизни). Настолько насыщенными были эти столкновения, настолько важные поднимались вопросы и звучали ответы. Хонториэль, первый (и лишь по несчастливым обстоятельствам единственный) из поколения сверхчувствительных, обладающий силой, которую невозможно обуздать или принудить, бросал вызов всему, что было принято, по праву юности ломал границы допустимого, даже там, где это могло окончиться трагедией и гибелью для многих. Там, где поколения до него боролись, но смирялись с кровавой изнанкой жизни, этот отчаянный безумец поставил ультиматум: "Так больше не будет, потому что Я - ОТКАЗЫВАЮСЬ!" И жил по своим правилам - назло, вопреки природе и чужому опыту, не притрагиваясь к мясу, даже мясу умерших своей смертью животных. Дорого платил за свой выбор, хирел на глазах, но там, где другие умирали через год-два, он год за годом держался, казалось, на одном лишь упрямстве. И только Харро умел с ним хоть как-то совладать. Поставить вопрос, в который, как в стену, пылкий идеалист врезался с разлету и, не находясь, что ответить, поневоле оценивал свои убеждения под другим углом. Резко осечь, когда идеи Хонториэля становились опасными для окружающих, хоть и рождались из самых благих побуждений. Достучаться, когда молодой хайн, в гневе на весь мир, замыкался в себе, или поддержать, когда впадал в беспросветное отчаяние.
Для обоих это общение стало жизненно важным. Хонториэль научился смирять свой эгоизм, который, конечно же, заключался не в том, чтобы специально сделать кому-то плохо, а скорее в том, чтобы насильно "сделать хорошо". Обладая большой, даже чудесной по меркам хайнов силой, он, наконец, перестал считать себя мерилом всех вещей, а свои убеждения - самыми верными. Но и не оставил желания преобразить мир, найти заветную формулу Эдема, где никто не страдает и не гибнет, где есть только рост, созидание и радость. Хотя это можно с уверенностью назвать мечтой всех хайнов, но Хонториэль дал этой мечте новые крылья, новую силу и ясность. Его вера в то, что мир может и должен стать лучше, поддерживала и его самого, и всех, кто оказывался с ним рядом. Харро же - убийца от природы - в глубине души был доволен и миром, как он есть, и своим местом в этом мире, но не чувствовал правоты ни за собой, ни за таким миром. Не желая менять себя (и изменять себе), он в то же время чувствовал радость оттого, что есть нечто большее и лучшее. И особенно острым это чувство было рядом с Хонториэлем, который, в конце концов, стал его воспитанником и - по человеческим понятиям - сыном. Оттого и осекал жестоко: не затем, чтобы отнять мечту и веру в лучшее, а чтобы очистить эту мечту от глупости, наивности и неуместного юношеского эгоизма. Хонториэль отказывался признавать смерть, но смерть спорила с ним через Харро, заставляя смотреть на реальный мир, со всем его ужасом и жестокостью. Что толку от выдуманного рая, если он будет существовать отдельно от реальности, бесплодный и пустой, не способный помочь этой реальности даже в малом?

Рядом друг с другом они смотрелись почти карикатурно: невысокий, но крепко сбитый, жилистый Харро, с темной блестящей шерстью, с твердым шагом - и крупный, но почти бестелесный Хонториэль, едва держащийся на ногах.
Хонториэля современники прозвали призраком: всегда тощий, изможденный, всегда чем-то болеющий, с неровной походкой, с кашляющим, срывающимся голосом. Густые черные баки и такая же грива смотрелись нелепо: казалось, вот-вот перевесят костлявое тело, покрытое тусклой и ломкой, короткой шерстью. Он вечно мерз, даже в пик сухого сезона, когда все остальные не знали, куда деться от изнуряющей жары и раскаленного ветра. И только глаза будто не принадлежали этому телу - ясные, темные, всегда внимательные и живые.

Хонториэль не оставил попыток помочь белощеким сородичам и после смерти Кариха, но выбрал для этого иные пути. Он больше времени стал уделять общению с существами, которые не владели эмпатией: в первую очередь ящерами и птицами. И тех, и других хайны могли чувствовать и слышать, но полноценное общение было невозможным, ведь обратной связи не получалось. Это не значит, что хайны не общались с ящерами вовсе. Во-первых, телепатический контакт все же не был совершенно невозможным. Сильные, направленные телепатические сигналы пробивались сквозь "глухоту" ящеров, но это ощущалось как насилие. Во-вторых, со времен Хотиса существовал общий для хайнов и ящеров звуковой язык, похожий на азбуку Морзе - из-за разницы в строении голосовых связок общая членораздельная речь была невозможна.
Но оба этих способа не могли сравниться с богатством полноценного телепатического общения.
Хонториэль, сильнейший эмпат, мог поддерживать мысленную связь с не-эмпатами гораздо дольше своих сородичей. У него появились друзья среди ящеров, готовые терпеть несколько неприятный, требующий постоянного напряжения ментальный контакт ради поиска новых методов взаимодействия. Результатом двухлетней работы стало открытие так называемых "эмпатических ключей" для птиц и ящеров - методики, позволяющей установить связь без напряжения, так же естественно, как с природными эмпатами.
Это открытие было революционным - не только расширение телепатической общности ароса, но и качественно новое общение с теми, кто не был привычен к столь открытым взаимодействиям. Телепатия хайнов не подразумевает скрытности, замкнутости - все движения души, все мнения и поступки на виду у остальных. Нет страха осуждения, неприятия за то, что кто-то "узнает правду". Для ящеров все наоборот - как и у людей, ложь и недосказанность скорее служат сплоченности общества, смягчению конфликтов, или же прикрывают опасные проступки. И, как для людей, общество без лжи притягательно для них, но в то же время кажется антиутопией, в которой честность может стать причиной гибели, изгнания или отчуждения.

Сближение двух разумных видов было сложным, часто болезненным, особенно для ящеров. Телепатическую общность хайнов и других млекопитающих Эсварры они привыкли воспринимать враждебной, карающей силой, которую можно перехитрить, уничтожить, в крайнем случае - временно задобрить, но не взаимодействовать на равных. К счастью, хайны, долгое время воспринимавшие ящеров бессмысленно жестокими, испорченными существами, к тому времени почти избавились от предрассудков и были готовы к диалогу. Более того - к пониманию и приятию.
Хонториэль и Харро многое сделали для сближения двух народов, двух разных миров. Харро понимал ящеров в чем-то лучше, чем большинство хайнов, и за время, проведенное на границе ароса, сталкивался с ними чаще, чем большинство его соплеменников. А Хонториэль просто любил и принимал всех. Но нельзя сказать, что их вклад был решающим - неуемная энергия Хонториэля увлекла его в новые проекты, да и у Харро вскоре появилась новая забота - лионар Эрхар.

Харро даже в этом нарушил все мыслимые хайнские нормы - обычно жрецы берут на воспитание совсем юных лионаров, часто новорожденных. И не позже, чем через пару лет поле вступления в должность. Харро же пренебрег этим правилом, чем вызвал некоторое напряжение в аросе. Но общение с отчаянным идеалистом Хонториэлем принималась другими хайнами, как адекватная замена. В целом жители ароса были уверены, что сильный, талантливый юноша не позволит своему другу оступиться и очерстветь. Да и сам Хонториэль отговаривал жреца, считая поединки устаревшим, слишком жестоким методом.
Арос не стал препятствовать еще и потому, что Хонториэль действительно мог сдерживать вспышки бессознательной ярости лионаров, и поэтому у тех не было необходимости в вожаке, который смог пройти через поединок с другом и получить бесценные для всей общности качества.
Так что Харро взял на воспитание юного Эрхара лишь через десять лет после вступления в должность, да и то по воле случая.

Большинство лионаров живут особняком от других жителей ароса, предпочитая полудикую жизнь и относительную независимость. Хайны почти не вмешиваются в их дела, лишь изредка, когда численность крупных хищников грозит нарушить баланс, подавляют инстинкт размножения. Не все лионары восприимчивы к таким воздействиям, поэтому "лишних" детей арос забирает жить среди хайнов - обычно такие лионары в будущем не оставляют потомства, часть из них попадает к жрецам или военным - по природе лионары более агрессивны, чем хайны, и такая судьба вполне устраивает их. Другие же так сильно вливаются в арос, что живут, как хайны, по принятым в аросе негласным законам.

Но Эрхар попал к хайнам уже в годовалом возрасте, тяжело больным. Еще несколько лет назад его пришлось бы убить, чтобы избавить от страданий, но как раз в то время медицина развивалась стремительно, после нескольких операций и двух месяцев неопределенности подросток пошел на поправку. Харро невольно принимал участие в его судьбе - много было моментов, когда казалось, что борьба с болезнью безнадежна, и жрец был рядом на тот случай, если состояние молодого лионара станет слишком тяжелым. А заодно заботился о нем наравне с докторами. Так Эрхар и Харро не то, чтобы крепко сдружились, но сблизились и прониклись большой симпатией друг к другу.

Эрхар, мягкий, жизнелюбивый и восприимчивый, считал своим долгом сделать что-то значимое, чтобы с таким трудом спасенная жизнь не была прожита зря. Никто не давил на него, ни прямо, ни косвенно, но лионар попросился в ученики к жрецу. Харро считал это желание надуманным, излишним, но Эрхар был настойчив: "Если тебе не понадобится бой, так и проживем друзьями, а если понадобится - я буду готов". На том и решили, хотя Харро неоднократно поднимал эту тему и после: Эрхар был умен, быстро учился и проявлял способности к наукам. По общему мнению, на этом пути от него было бы больше пользы, а ему самому больше радости. Однако, хайны не имеют привычки решать за других, а упрямый лионар только отмахивался, мол, вот если переживу бой - и для наук время найдется. А может, и боя не будет.

Тем временем, Хонториэль открыл ментальные ключи для существ, еще более далеких и примитивных: рептилий, амфибий и рыб. Перед хайнами открылись новые горизонты взаимодействия с другими формами жизни, в том числе исследование водной среды (водных млекопитающих на Эсварре практически не было, в эти ниши их не пустили хищные морские рептилии, сохранившиеся и процветающие в отсутствии конкуренции). Но здоровье Хонториэля, и без того слабое, стало стремительно ухудшаться. У него нашли опухоль, а в то время рак только начинали лечить, поэтому обе операции прошли не вполне успешно. Тем не менее, Хонториэль еще три года активно работал. Последний, четвертый год был особенно тяжелым - боли не прекращались и делали невозможной любую работу, а для деятельного, пытливого ума это оказалось страшнее самой болезни. Харро все это время был рядом, фактически оставив должность, чтобы заботиться о друге. Его обязанности временно взяли на себя младшие жрецы. С Эрхаром он почти не занимался в то время, и вообще мало общался с кем-либо из ароса.

Читая эти строки, можно было бы решить, что рыжего все бросили, кроме Харро, но в действительности многие хотели бы быть рядом с ним, да сам он больше никого не подпускал. Харро тоже воспринимал их отношения как особую привязанность, которую ревниво оберегал от посторонних. Привязанность эта граничила с зависимостью: Хонториэль стал обязательной частью его мира. Кто-то, без кого мир превращается в мертвый механизм, бессмысленный и жестокий.

Хонториэль держался до последнего, но в итоге боль сломила его. Несмотря на весь ужас и отвращение к работе жреца, он больше не мог ждать той смерти, которая приходит сама. И попросил Харро убить его.

Обычно при таком присутствуют все члены ароса: не только для сохранения личности умирающего, но и чтобы смягчить боль потери, которая делится на многих, и для каждого в отдельности перестает быть невыносимой. Для этого необязательно выходить к алтарю - некоторые предпочитают умереть дома, среди близких, но арос всегда рядом и всегда готов принять часть чужой боли. Харро же все взял на себя, закрывшись от остальных, - это было его, личное, дело, его потеря. И ощутил он ее в полной мере: не как эмпат, хайн, а как человек или ящер. Но если человек с рождения знает, что такое остаться с болью один на один, что такое одиночество, даже когда утешают, то для хайна это невыносимый ужас, к которому нельзя подготовиться или смягчить.

Харро едва не лишился рассудка в тот день, боль и гнев охватили его. Эрхар осмелился вмешаться, предложить свою помощь и утешение, но получил жестокий отпор - Харро был в ледяной ярости, наговорил много злого и добавил напоследок, мол, я сына убил, а тебя убить мне тем более ничего не стоит, хотел от меня бой - будет тебе бой. Или бросай вызов, или уходи прочь.

Лионар ушел подавленный и разбитый этой волной ненависти. Арос на несколько дней словно вымер, затих в ожидании большой беды. Харро был сильным жрецом, а у жрецов велика власть над аросом, и в таком состоянии они способны убить многих, прежде чем их остановят. Кто-то уже поговаривал о жрецах из соседнего ароса, как о крайней, но необходимой мере. Обиженный, озлившийся Эрхар вспоминал историю, известную и хайнам, и лионарам, но не сохранившую имен и подробностей - о том, как лионар бросил вызов злому жрецу, чтобы спасти арос. В той легенде оба противника погибли от ран, но Эрхар считал, что умереть за что-то действительно ценное не так уж плохо, и это так кстати ложилось на его желание совершить подвиг...

В конце концов, он решился бросить вызов, хайн и лионар сошлись на арене скорее врагами, чем товарищами. Харро был ослеплен потерей, Эрхар - несправедливой обидой. Но к тому моменту Харро был измотан горем, слишком большим, слишком непривычным для хайна, и слишком личным, чтобы позволить кому-то еще вмешаться и облегчить ношу. И к поединку относился как к возможности умереть в бою, что казалось ему наиболее естественной смертью и единственным верным выходом. А лионар... что ж, разве он не заслужил стать героем-избавителем и жить дальше?
За год, проведенный рядом с Хонториэлем, Харро отчасти потерял форму и навыки, но Эрхар не имел боевого опыта и также долго не тренировался, что уравнивало их шансы. Схватка была всерьез, короткой и яростной - Харро не успел увернуться, лионар подцепил его лапой, разорвав грудь и бок до самого бедра.

Получив серьезную рану, жрец обычно сдается, прекращает борьбу - шансов оправиться немного, и нет смысла умирать двоим. Но в тот момент Харро потерял контроль: он перестал быть жрецом, он был воином, жестоким, сосредоточенным лишь на одной цели - убить противника. В последний момент, когда лионар уже навис над ним, он увернулся от смертельного удара и ударил сам - наотмашь, почти вслепую. Эрхар упал, придавив своим телом жреца; Харро слушал хрип умирающего, чувствовал боль - много боли, своей и чужой. На какое-то время он словно перестал слышать - ни чужих эмоций, ни мыслей, только боль. Такого с ним не было раньше, и более не повторялось, и в тот момент Харро чувствовал себя потерянным - он гладил гриву лионара, просил прощения, но даже не был уверен, слышит ли его умирающий зверь? Прощает ли, или уходит с гневом и обидой? Чувствует рядом друга, пусть жестокого, несправедливого, оступившегося, но - друга? Или врага, убийцу, с которым ничто не связывает, кроме смертельной схватки?

В голове прояснилось. Харро думал, что умрет в этом поединке, искал смерти, но рефлексы воина оказались сильнее его сознательных желаний. Теперь он должен был выжить и заново найти себя, найти силы оправиться от потери, чтобы смерть Эрхара не была бессмысленной.

Харро выжил, вернул себе должность жреца и доверие ароса. Но чувство вины за Эрхара так и не оставило его, как и чувство утраты.

Что же касается самого Эрхара, то он умер с чувством страха и тоски, но совсем по другой причине. Когда он осознал, что умирает, первым ощущением была обида на судьбу - не смог, не справился... в этой сказке победил жестокий, ничего нельзя изменить, никого нельзя спасти. Но сквозь собственное отчаяние лионар услышал, как Харро зовет его, растерянный и раскаявшийся. А значит, и жестокие слова были неправдой, и обида не из злого умысла, и с аросом будет все в порядке... Но друг не слышал его, не слышал прощения, и будет жить с чувством вины. Именно это мучило Эрхара в последние мгновения его жизни.

Пережив потерю один-на-один с собой, Харро стал считать себя скорее ящером или человеком, чем хайном. И в общественной полемике чаще принимал сторону не-эмпатов, порой пугая оппонентов - не столько жесткостью позиции и резким, обвинительным тоном, сколько глубинным пониманием того, о чем говорит. "Не вам их осуждать. Если любую потерю они переживают в одиночестве, если не могут разделить чувство утраты иначе, чем на словах, то неудивительно, что они мстят за свои потери, пытают за своих убитых, убивают, чтобы заглушить гнев и боль".


Биография Харро, дополнения к первой главе
Харро ушел из ароса в пограничные земли в 6 лет (для хайна этот возраст равноценен 13-15 человеческим годам). Он не взял с собой ни вещей, ни оружия: хайны даже в условиях дикой природы вполне способны обходиться только силой собственного тела. Но ему повезло найти настоящий боевой кинжал: тот самый, который стал частью самого Харро, с которым Харро не расставался уже ни на Эсварре, ни в Мирах Сотворенных.

Кинжал
Молодой хайн нашел кинжал на берегу реки, в каменном тайнике. Кто его оставил и зачем, было тайной, но пролежал он долго, лезвие едва удалось очистить и заточить. Это был безусловно жреческий кинжал, очень высокого качества.

Спустя много лет, уже будучи жрецом, Харро выяснил его историю. Кинжал был изготовлен одним из младших жрецов, мастером кузнечного дела. Сахха (так звали того хайна) ушел из ароса из-за конфликта с совестью: он отказался убивать старого быка, личная привязанность оказалась сильнее необходимости. К тому же, Сахха страдал вялотекущим душевным расстройством, у него случались беспричинные перепады настроения, депрессия. Обладая от природы слишком чувствительной психикой, он выбрал путь жреца ради уменьшения страданий вокруг, но в итоге этот путь оказался ему не по силам. Сахха не успел стать старшим жрецом ароса, да и в должности младшего проработал всего несколько месяцев.
Бык Оррин был выдающимся эмпатом, наравне с хайнскими жрецами - редкий случай среди его вида, хоть и не исключительный. Сам он был готов к смерти, и согласился уйти не столько ради себя, сколько ради Саххи. Боялся, что душевная болезнь его друга может усугубиться из-за потери.

Последний выкованный кинжал Сахха спрятал в тайнике, в надежде забрать его позже, если однажды найдет в себе силы вернуться к обязанностям жреца. Но так и не вернулся, а кинжал достался юному Харро.
Сахха путешествовал с быком несколько лет, и путешествие это было по большей части печальным: они оба угасали. Оррин от старости, Сахха от болезни. Хайн мог внезапно проснуться среди ночи и уйти бродить практически в беспамятстве, едва осознавая себя. Оррин не всегда мог уследить за другом. Однажды Сахху укусила ядовитая змея, он сильно мучился, но выжил. Несколько раз то просил быка помочь ему умереть, то признавался, что боится смерти, но Оррин оставался рядом с ним и помогал: приносил воду, отгонял опасных животных.
Сахха рано начал седеть, в том числе посветлела чувствительная шерсть на щеках. Часто бывал рассеянным и неосторожным, из-за чего в итоге попался группе ящеров-охотников. Из него решили сделать "болевую приманку": так ящеры называют тяжело раненого, спрятанного в труднодоступном месте - например, на дереве. Его боль отвлекает эмпатов, те мечутся, не в силах добраться до умирающего и прекратить его страдания, а вместе с ними и сигналы боли. Ящеры в это время имеют шанс напасть неожиданно и убить безнаказанно. Этот способ кажется извращенно жестоким, но охота для ящеров - все равно что война для людей. Не преследование робкой добычи, но смертельная схватка с организованным врагом. И без жестоких методов ящеры вряд ли смогли бы выжить в мире эмпатов.

Оррин попытался отбить друга, но поблизости в тот момент не было других крупных животных, а с большой группой охотников он не мог справиться в одиночку. Когда стало очевидно, что перевес на стороне ящеров, и быка просто убьют (а потом и хайна, причем жестоко, чтобы отомстить за своих раненых и убитых), Оррин предложил ящерам сделку - хайна убивают быстро и безболезненно, и бык не будет сопротивляться, достанется ящерам в качестве добычи. Ящеры согласились: охота - всегда риск больших потерь, если охотники попадут в окружение. И лучше старый жилистый бык, зато без боя, чем молодое мясо ценой десятка жизней.

Первый бой
С первым ящером Харро встретился примерно через год. Обнаружил, что кто-то ставит ловушки, причем весьма хитроумные и изобретательные, в них легко попасть, даже соблюдая осторожность. Ловушки ставил ящер-одиночка: совершив тяжкое преступление, он бежал из племени, чтобы избежать участи стать "болевой приманкой".
Харро удавалось обойти его ловушки, иногда даже вызволить попавшихся. Правда, зачастую жертву приходилось добивать - ловушки были изощренно-жестокими, рассчитанными на мучительную смерть добычи. Это отвлекало эмпатов, причиняло им боль, и позволяло ящеру нападать внезапно и уходить от погони.
В одной такой ловушке Харро чуть не погиб - в овраге, на крутом склоне со скользкой почвой ящер поставил клетку с птицей, которую буквально раздавил ногой, переломав крылья и ребра. Эмпаты, не в силах помочь жертве или прекратить ее страдания, некоторое время метались вдоль оврага, потом ушли подальше. Харро, зная о ловушке, осторожно подобрался к клетке, но все же не заметил искусно замаскированную петлю - механизм сработал, хайн попал в петлю и от неожиданности поскользнулся на мокрой после дождя и почти отвесной земляной насыпи. Больше часа он боролся за жизнь, не чувствуя опоры, соскальзывая по насыпи. Все же смог зацепиться за выступающий корень дерева, разрытый в отчаянной попытке ухватиться за склон. Харро смог дотянуться до кинжала, оставленного на клетке, и перерезать петлю. Какое-то время он лежал на дне оврага, восстанавливая силы. Стоит ли говорить, что после этого молодой хайн был полон решимости выследить и убить создателя ловушки? Птицу он вытащил, но ей нельзя было помочь, а Харро не ел уже пару дней...

Немного оправившись, Харро решил подождать возле ловушки, резонно рассудив, что ящер сюда вернется - проверить улов. Так и вышло, после наступления темноты ящер вернулся, но, увидев, что жертва жива и готова к бою, бросился прочь. Трусость противника привела Харро в ярость, он отдал мысленный приказ остановиться, ментальный удар, который парализовал ящера на месте. Это был интуитивный порыв, а не твердая уверенность в результате, поэтому хайн сам удивился открывшимся способностям.
Вымотанный борьбой с ловушкой и болью "приманки", порядком злой, Харро едва удержался, чтобы не убить врага тут же, перерезать горло, пока тот беспомощен. Но что-то его остановило, он сел рядом и стал ждать, когда пройдет ментальный паралич.

В голове ящера проносились картинки ужасной кары - быть растоптанным и разорванным могучей, непреодолимой силой мстительных эмпатов - целой орды, которая прибежит прикончить его. Решив, что шансов уйти живым нет, он применил последний метод, порой действительно позволяющий сохранить жизнь в безвыходной ситуации - раскисший и жалкий, он начал ныть о страхе смерти и боли, о безнадежности своего положения и бесконечном раскаянии. Ящеры делают это совершенно искренне, такое поведение прошито в их инстинктах: чувствуя ужас и беспомощность противника, эмпаты скорее склонны пощадить и отпустить, чтобы не чувствовать лишний раз страданий умирающего. Отчасти это сработало и с Харро, погасило его злость. Несмотря на это, он все же считал необходимым убить ящера, чтобы прекратить его жестокие охоты. Хайн дал понять ящеру, что тот сможет уйти, если победит в поединке один-на-один. Трусливый и жалкий в один момент превратился в готового драться насмерть воина - если есть шанс на победу, ящеры могут быть отчаянно храбрыми.

В том первом бою молодому хайну скорее повезло, причем повезло вдвойне - он не только смог ранить более опытного противника, но и сам избежал серьезных ран. В отличие от хайнов, ящерам знакома жажда утащить врагов с собой на тот свет, так что умирающий пытался достать Харро, пока не выбился из сил.
Харро же чувствовал некоторую растерянность: он впервые убил не того, кто и так умирал, кого нужно было избавить от лишних страданий, а в поединке, равного себе противника. На него обрушился шквал чужих эмоций: ненависть, отчаяние, ужас, обида - не на смерть вообще, а на того, кто отнял жизнь. Не совсем понимая, что именно должен делать в такой ситуации, Харро обнял умирающего ящера и сидел с ним, смягчая боль, как это умеют хайнские жрецы, пока его сознание окончательно не угасло.

Харро еще долго думал над случившимся и сделал для себя несколько выводов: во-первых, ему все же нравилось убивать, хоть это и не отменяло сострадания к жертве. Во-вторых, жизнь среди военных его не устраивала, он хотел быть жрецом. Лучше понимая свою природу, Харро хотел, чтобы она была ограничена и уместна. Не так, как у военных - по сути девиантов, которых хайны приемлют и не отворачиваются, но оставляют заниматься бессмысленным убийством друг друга лишь для удовлетворения жажды крови. Смерть ради смерти. Смерть же должна служить жизни, и в крайнем случае быть способом решения настоящего конфликта между равными, а не игрой в войну. Смерть должна знать свое место.
В работе жреца было все, что нужно Харро: убийство, ограниченное строгой необходимостью, сострадание к жертве, и даже поединки. Правда, всего раза три за жизнь...
Только в этой роли он чувствовал себя частью общей мозаики, а не лишней деталью в картине мира.

Харро и семья ящеров
На границе поселилась семья ящеров (дракон и две дракайны), они ушли из племени из-за конфликта с вождем. Несколько раз сталкивались с Харро, Харро их не трогал, иногда даже подкармливал. Ящеры старались не раздражать эмпатов, не использовали "болевые ловушки", в основном ловили рыбу, лягушек и ящериц. Между ящерами и хайном установилось некоторое взаимопонимание.
Когда семья только поселилась рядом с аросом, на них напали двое ящеров-мародеров. Харро убил одного из нападавших, второго отогнали ящеры. Постепенно семья привыкла к нему и перестала воспринимать как угрозу, но все же эмпаты для ящеров оставались злыми, темными духами природы, которые в любой момент могут прогневаться и атаковать. Поэтому семья долго воспринимала Харро не столько как равное существо и товарища, сколько как зловещего, но благосклонного покровителя.

На семью ящеров (Йирри (глава семейства), Йень и Алья (сестры, Алья - супруга Йирри), а также двое птенцов, Кррии и Цвейнь) нападали неоднократно: из родного племени за дружбу с хайном, из чужого племени с целью поживиться. Харро их защищал. В одной из схваток Цвейнь была серьезно ранена, хайн помогал ее выхаживать. История, к счастью, закончилась выздоровлением. С Кррии история вышла гораздо более трагичной - любимец матери, Альи, первые месяцы после рождения он был крепким и здоровым, потом начал чахнуть на глазах. Если в ранах и в анатомии Харро разбирался сносно, то о драконьих инфекциях не знал ничего. Хайны имели слишком мало опыта в позитивном общении с ящерами, и мало знали об их болезнях. У самих ящеров эта болезнь считалась неизлечимой, ребенку нельзя было помочь. Болезнь проявлялась без сильной боли, скорее общим недомоганием и слабостью, поэтому маленький ящер не страдал настолько, чтобы требовалось вмешательство жреца. Да и это вряд ли было бы уместным - родители и без того боялись, что Харро заберет у них сына. То просили помочь, то пытались прогнать. Харро успокоил их, заверив, что не причинит ребенку вреда и не будет вмешиваться как хайнский жрец без их согласия.
Кррии постепенно угасал, пока однажды ночью Харро не почувствовал, что началась агония. Он подозвал родителей. С большим трудом и всего на несколько минут, но ему удалось создать телепатическую общность для ящеров и их умирающего ребенка. В эти несколько минут Кррии был в полном сознании, мыслил ясно и смог попрощаться с родителями.

Еще трое детей (Йавель, Льюрр и Тилль) появились в семье уже при Харро. Хайны по природе любознательны, и с позволения родителей Харро проводил с птенцами почти все свободное время.

Присутствие Харро не раз уберегало птенцов от опасности. Однажды годовалый Льюрр, погнавшись за лягушкой, поскользнулся и упал с обрыва в реку. Ящеры очень плохо плавают, Харро бросился на помощь, но плавал он ненамного лучше. К счастью, их обоих, выбившихся из сил и нахлебавшихся воды, вытащил молодой лионар. Казалось бы, заслуга самого Харро была невелика, но лионары обычно неохотно помогают ящерам, и не будь рядом хайна, Льюрр, скорее всего, утонул бы.

Спроси хайнов о ком-то, и первое, что они ответят - как этот кто-то умер, в каких обстоятельствах и кто был рядом. Потом расскажут о тех, кого умерший любил, и о тех, кто любил его. Потом расскажут о тех, кого он убил. Убил - значит, помнил. Значит, их можно найти через его память и вернуть в круг жизни. И, конечно, хайны всегда вспоминают имена. Они скорее не упомянут какие-то обстоятельства и истории, чем забудут назвать имя. Потому что безымянных трудно найти и вернуть. Имя - это шанс жить вновь.
Можно подумать, что в жизни хайнов нет места ничему, кроме смерти. Это не так: хайны играют, как дети, даже в старости. Влюбляются крепко и трогательно ухаживают друг за другом. Изобретают, творят, изучают. Радуются солнцу и ветру, ценят красоту природы. Но это всё - само собой. Будет жизнь, будет и радость. А чтобы сохранять жизнь, нужно всегда помнить, как она хрупка, как легко ее оборвать.
Спроси хайнов о важном - и они ответят о смерти.

Но несколько слов о "неважном": в жизни Харро было достаточно и радости.
Вряд ли тот, кто знал его только как убийцу, мог бы узнать его в хайнском подростке, который часами играл с маленькими ящерами. Не только возился, как люди возятся со щенками, но делал для них вещи и игрушки, придумывал волшебные истории. Поскольку общий язык хайнов и ящеров, созданный Хотисом, не слишком удобен для свободного общения, и уж тем более плохо подходит для сказок, Харро рассказывал не словами, а предметами. Он вырезал из дерева фигурки животных, птиц и ящеров - весьма недурно и узнаваемо, и разыгрывал сценки с их участием. Драконята охотно включались в игру, брали фигурки и показывали собственные сюжеты. И так по кругу, история за историей. Стены хижины, где жила семья, были покрыты рисунками - еще один способ общения, в который, спустя какое-то время, охотно включились даже старшие ящеры.
Обычно у ящеров короткое детство, племя требует дисциплины и сдержанности. Харро, безусловно, воспринимался старшими как взрослый, и оттого все время ломал их шаблоны: с маленькими ящерами он был то родителем, то братом, то обучал чему-то, как старший, а то настолько самозабвенно включался в игру, что вчетвером они едва не разносили хижину. Сколько раз эта беззаботная возня заканчивалась разбитыми кувшинами, рваными одеялами и прочей разрухой: немного переведя дух, вчетвером же садились за починку одеял и гончарный круг, вместе убирали в доме. Ликвидация последствий игры тоже становилась частью игры: если дети отлынивали, хайн ворчал: "Не доиграли".
Помимо прочего, присутствие хайна часто помогало разрешить споры и конфликты: чувствуя эмоции и мысли всех участников ссоры, Харро достаточно легко  мог сгладить взаимное непонимание.

Трудно переоценить значение такого тесного взаимодействия двух разумных видов: возможности для мирного общения хайнам и ящерам предоставлялись не так часто. Их отношения даже во времена раннего Альянса были напряженными: скорее вооруженный нейтралитет, чем мирное сосуществование. Здесь же общение было открытым и свободным, обе стороны доверяли друг другу, проявляли взаимный интерес. В восприятии ящеров образ хайнов и других эмпатов был сильно мифологизирован, их представления часто были очень далеки от реальности. Хайны, в свою очередь, придерживались мнения, что ящеров не стоит трогать лишний раз, пусть живут сами по себе.
Харро охотно рассказывал о хайнах, и не менее охотно слушал о ящерах. Такие разговоры многое проясняли для обеих сторон.

Хороший и плохой
Однажды, когда на семью напали ящеры из соседнего племени, младшие дети увидели, как Харро убил одного из нападавших. Несколько дней семья была напугана этой внезапной атакой, к тому времени нападений уже почти не было. Казалось, их уже оставили в покое. Сразу поговорить о случившемся не вышло, а потом жизнь вошла в привычную колею: игры, обучение, общение... Маленькие ящеры разыграли сценку, в которой "хороший" убивает "злых". Харро собрал на ладонь фигурки "убитых" и сказал, что убийство - всегда зло, оно не делает кого-то хорошим.
-Но ведь ты защитил нас, - удивились дети. -Тот, кто сам хочет убить, разве не заслуживает, чтобы убили его?
-Каждый из нас убивает, так или иначе. И каждый живущий заслуживает смерти. Но и жизни тоже. Я и тот ящер - мы одинаково хотели убивать, и равно заслуживали смерти.
-Но это значит, что ты плохой, а это неправда, - упрямилась младшая Йавель.
-То, что мне нравится убивать - это плохо. Плохое есть во всех, а во мне больше, чем во многих. Я убиваю тех, кто хочет убить меня или вас, но это лишь компромисс, а не оправдание. Если бы я был "хорошим", я бы старался прогнать их, а не убить.

***
После смерти старого вождя и смены власти, семья ящеров вернулась в свое племя. Харро же вернулся в арос, чтобы стать жрецом. С ящерами он встречался еще несколько раз, семья Йирри была первой, согласившейся участвовать в телепатических экспериментах Хонториэля.

С иллюстрациями тут:
http://hontor.ru/publ/mifobiologija/miry_sotvorennye/biografija_kharro_chernovik...
http://hontor.ru/publ/mifobiologija/miry_sotvorennye/biografija_kharro_dopolneni...
 

Ни слова о людях
IP записан
 
Ответ #136 - 08/28/17 :: 2:03pm

Евгений Хонтор   Вне Форума
Матерый
Зверь с гривой из трав
и ветра
Россия, Москва

Пол: male
Сообщений: 333
****
 
Ну и четвертая глава "Черныша", хотя после такого перерыва вряд ли кто-то вспомнит содержание предыдущих трех)

***
Дождь моросил вторые сутки. Черныш терпеть не мог дождь. Земля вокруг шатра превратилась в черную слякоть, приходилось лежать в грязи или уходить под деревья, где шакалы не стеснялись нападать всей стаей. Защитник не жаждал ввязываться в драки, но и дружбы с шакалами не искал. Коту претил их вид, запах и злобный нрав. Даже в собачьей своре было больше благородства. Среди собак, по крайней мере, не принято жрать своих.
На днях Черныш стал невольным свидетелем расправы: молодой шакал чем-то прогневал вожака, его придавили к земле и несколько часов терзали, выедая внутренности, пока тот не издох в мучениях. Все это, как назло, происходило в сотне метров от шатра – Черныш не мог уйти и не мог не слушать. Жалость в нем боролась с отвращением. Никто не заслуживал такой смерти, даже эти твари.

Драки были обычным делом. Среди защитников тоже случались столкновения, но редко - до крови. Обычно хватало развернуть крылья. У кого шире, крепче крыло, четче угрожающий рисунок, тот выходил победителем. Жестокая, бессмысленная грызня шакалов вспыхивала внезапно, и так же внезапно прекращалась. Дрались с единственной целью - укусить сородича, выплеснуть злобу. Черныш не понимал этого. Хуже собачьей свары. Псы дерутся за кость, за суку, за место в стае. Да и стая - не безликая масса, как у этих...
У шакалов не было даже имен. Только у вожака короткая грубая кличка. Урт выделялся среди прочих - крупнее, взгляд осмысленный, речь четкая. И жестокость - другая. Изощренная.
Защитник ни разу не видел, чтобы шакалы играли между собой, вылизывали сородича или заботились о своих раненых. Казалось, они замечали друг друга, только если выпадал шанс укусить или покалечить. Боялись только командора. Боялись до одури. Стоило ему выйти из шатра - замирали с поджатыми хвостами или бросались врассыпную, ломая кусты. Чернышу и самому бывало неуютно у хозяйского шатра: темная, страшная аура окружала командора.

Но по ночам шакалы смелели. Чернышу приходилось спать чутко, в противном случае он рисковал проснуться с прокушенной лапой. Или с порванным крылом, как в прошлую ночь. Кот попытался вцепиться в обидчика, но натолкнулся на десяток оскаленных морд. Пришлось отступить. Один на один он мог бы поспорить с шакалом, но проклятые твари никогда не нападали в одиночку – ради этого они время от времени забывали о собственных сварах. По утрам Черныш зализывал раны. Командор, если и замечал травлю, не вмешивался.
Но сегодня защитника никто не трогал. Лагерь опустел, только три или четыре тени мелькали в перелеске. Остальные ушли. Накануне кот слышал обрывки разговоров - неподалеку была деревня, голодные шакалы собирались задрать пару коров и вернуться к рассвету. Несмотря на дождь, Черныш смог, наконец, выспаться.

Проснулся он от шакальей грызни у шатра и острого запаха крови. Урт что-то тащил в пасти, двое других пытались отнять добычу. Вожак бросил свою ношу – скрюченного человека в изодранной одежде – и прянул на наглецов. Те отскочили, прижав уши, но не отстали. Человек, похоже, был еще жив, он слабо шевелился и пытался уползти. Защитник пытался убедить себя, что это не его дело, но не выдержал. Жалось к этому бедолаге и презрение к шакалам заставили вступиться, хоть Черныш не очень-то хотел геройствовать. Кот привстал, вздыбил гриву и развернул крылья. На мембране вступил угрожающий кровавый узор. Краем глаза Черныш заметил, что Харро вышел из шатра, а при командоре отступать было поздно. Струсить при хозяине перед этими тварями… Нет, лучше быть раненым или убитым, даже если внутри все заледенело, и умирать – хоть и за правое дело – совсем не хочется. Страх неожиданно добавил злости и уверенности. Черныш пошел на шакала с единственным намерением: вцепиться в глотку и не отпускать.

Урт придавил лапой добычу, оскалился в сторону защитника. Зубы на Черныша, а глаза-то всё на командора.
Харро подошел к Чернышу, положил ладонь на холку, заставив остановиться – зверь не посмел ослушаться. Он испытывал благодарность и стыд: благодарность за то, что хозяин удержал его от безнадежного боя, и стыд – за малодушие.
Командор едва глянул на шакала и его добычу.
-Зачем он мне?
-На допрос, - вожак нервно дернул ухом. - Он шел за нами. Знает, где лагерь. Я думал, господин захочет допросить.
-Это крестьянин, - резко ответил командор. - Что он скажет? Сколько зерна в амбарах? Или как шакалы ходят в деревню и режут скот?
-Так жрать нечего! - взвыл Урт.
Мужичок затрепыхался под шакальей лапой.
-Все скажу... Что хотите, скажу...

Черныш заерзал на месте. Тяжело на такое смотреть. Человек был беспомощный и жалкий. Не воин, не враг. Может, после допроса его отпустят? Крестьянин говорил сбивчиво, путаясь в словах, от него пахло ужасом и отчаянием. Из полубессвязного рассказа Черныш понял лишь, что крестьяне, вооружившись кто чем, пошли по свежим следам - выяснить, кто ворует скот. Наткнулись на отдыхающих шакалов, те устроили резню, оставив в живых только одного, якобы для допроса. Мужик едва мог шевелить губами, когда пытался рассказать, что именно шакалы сделали с людьми, но защитник и без описаний догадался. Насмотрелся в лагере на их нравы...
Человек поднял голову, но в глаза командору посмотреть не осмелился.
-Чем мы прогневали Мерраху, господин?
-Мерраху нет до вас дела, - жестко оборвал его командор. - И не было.
Мужик вздрогнул, съежился.
-Не губите, господин...
Харро молча смотрел на пленника. Тишина была страшнее слов. Тот понял, прошептал севшим голосом:
-Хоть не мучьте...
-Ты слышал, Урт. Быстрая смерть.

Шакал скривился, но спорить не посмел. Человек не успел даже вскрикнуть - челюсти сомкнулись на его шее, брызнула кровь. Но Чернышу показалось, что крестьянин умер за несколько секунд до этого – слишком спокойным было лицо мертвеца. Спокойным и отрешенным. Урт перехватил обмякшее тело, поволок прочь. Вслед ему раздался холодный голос командора.
-Пойдешь к деревне снова - убью.
Шакал поджал хвост и бросился наутек, оставляя за собой кровавую дорожку.

Черныш поежился. Будь на месте крестьянина кто-то из тех, что стреляли в защитников, кот бы не жалел. Может, даже позлорадствовал. Но этот человек не заслуживал смерти. И что, сказать хозяину? Будто он послушает...
Командор уже исчез в шатре. Все стихло, только из-за деревьев доносились звуки шакальего пиршества.

***
Черныш сунул морду в шатер лекаря, но тут же отпрянул, когда на него посыпалось барахло: лоскутки кожи, пряжки, посуда... откуда-то сверху вылетело седло, еще пахнущее командорским конем, стукнуло зверя по загривку.
Из груды вещей показалась заспанная мордочка Тингры.
-Что хотел кот?
Защитник не сразу собрался с мыслями. Жилище лекаря оказалось большим крысиным гнездом: шатер был доверху забит всякой всячиной.
Тингра вытянул лапу с четырьмя маленькими копытцами, зевнул, прижав пушистые зеленые уши. Неохотно вылез из своего гнезда, выстланного разноцветными лоскутками.
-Так зачем кот будил Тингру?
-Поговорить. Про Харро.
Лекарь вопросительно чирикнул. Черныш замялся.
-Почему ты с командором? Помогаешь ему? Он ведь... недобрый человек.
-Тот, кто лечит только добрых - не лекарь, - серьезно ответил Тингра.
Защитник не нашелся, что возразить. Лег, подобрав крылья. Задумался.
-Ты давно с ним?
Тингра склонил голову набок, перебирая щупальцами, как пальцами.
-Пятый десяток пошел.
Большой срок. Черныш не мог представить, как это - столько прожить. Защитник смутно помнил, что Героту около сорока лет - так говорили слуги. Он плохо разбирался в возрасте людей, но командору на вид было примерно столько же, сколько прежнему хозяину. Черныш неуверенно спросил:
-Значит, ты знаешь Харро с рождения?
Сама мысль о том, что командор когда-то был ребенком, казалась странной и противоестественной.
Лекарь отрицательно покачал головой.
-У Тар-Харро было много лекарей до Тингры. И все прожили долгую жизнь, но никто не знал командора с рождения.
Черныш поежился. Полтора года собственной жизни казались ему вечностью, наполненной ощущениями, событиями. Но для командора его вечность - как один миг.
-И каким он был раньше?
-Таким, как сейчас. Меняются миры. Меняются лекари. Даже шакалы меняются. Командор - нет. Но Тар-Харро спас кота. Это очень странный поступок.
Да, странный... Черныш не любил вспоминать ту ночь.
-Зачем он это сделал?
Тингра ответил неопределенно, журчащей трелью. Человек на его месте пожал бы плечами.
Черныш помолчал немного.
-У него раньше был кто-нибудь? Семья, друзья? Он привязывался… хоть к кому-нибудь?
-Нет. Тар-Харро всегда один, - лекарь грустно вздохнул. - Командор не умеет любить, он умеет забирать жизнь. Как Тингра умеет лечить.
Коту стало не по себе. Еще несколько дней назад ему казалось, что он начинает понимать хозяина. Среди шакалов даже самый жестокий человек не выдержит одиночества, не оттолкнет того, кто потянулся к нему. Простое объяснение, почему командор разрешил защитнику остаться. Черныш еще помнил это ощущение - руку хозяина на загривке. Может, Тингра неправ? Или он сам обманывается, надеясь увидеть в Командоре что-то человеческое, понятное?
Лекарь положил щупальца на холку защитника – от них разливалось приятное, успокаивающее тепло.
-Кот и Тингра могут никогда не узнать, почему Командор так поступил. Но кот живой, и Тингра благодарен Командору за друга.
Черныш вздохнул и лизнул его зеленое ухо. Хоть что-то в окружающем безумии было простым и надежным.


***
Пару дней шакалы вели себя на удивление смирно, даже Черныша оставили в покое. На большее их не хватило – уже к вечеру второго дня завязалась потасовка, Урт сцепился с тремя юнцами. Причиной послужило обвинение в трусости – мол, какой ты вожак, коли хвост поджимаешь. Одного из заводил Черныш давно приметил за белую стрелку на лбу и особую изворотливость. Стрелка никогда не нападал сам, но подзуживал остальных. Вот и теперь он предоставил двум менее сообразительным союзникам получать оплеухи от раздраженного Урта, сам же только осторожно поддразнивал старого вожака.

Черныш шел к реке, но невольно замер, прислушался. Он научился ходить бесшумно и с подветренной стороны, так что шакалы его не заметили. Несмотря на отдаленное сходство с псами, нюх у них был посредственный – Черныш и то быстрее реагировал на запахи.
-Командора все боятся. Дурак, кто не боится, - Стрелка ткнулся носом в землю и прижал уши, изображая полное понимание и покорность. – Но жрать-то надо.
-Иди лягушек жри, - хмуро огрызнулся Урт.
-А если солдатам расскажут? Если солдаты сюда придут, командор все равно убьет. Надо бы закончить. Чтоб рассказать было некому.

Черныш тихо вскипел. Он не смог ничего сделать в прошлый раз, но теперь у него появился шанс предотвратить трагедию... С другой стороны, если он просто скажет командору – шакалов убьют. Не то, чтобы они не заслужили… но быть доносчиком при палаче Черныш не хотел.
Урт молчал долго, обдумывал перспективы. Наконец, с явной неохотой, проворчал:
-Завтра. И только четверо. Кто проговорится – порву брюхо.
Хрустнула сухая ветка, шакалы резко обернулись на звук. Защитник демонстративно прошел мимо них, в сторону реки. Урт сморщился, как от кислого запаха, зло бросил вслед:
-Командорская шестерка. Расскажешь командору – от тебя клочка шерсти не останется.
-Оставите в покое деревню – я сделаю вид, что ничего не слышал, - невозмутимо парировал Черныш. Шакалы проводили его полными ненависти взглядами.
На обратном пути его выловили. И отыгрались – пока трое держали, навалившись на голову и вцепившись в лапы, Урт обдал кота вонючей мочой и напоследок порвал ухо. Черныш попытался дать сдачи, но его снова свалили и таскали по земле, пока кот совсем не выдохся.
Пришлось идти обратно к реке, отмокать. Под злобные смешки шакалов. Даже их расцарапанные морды были слабым утешением.

В лагерь Черныш вернулся только к вечеру. Мокрый и продрогший, как упавший в лужу котенок. В носу свербило, ломило кости. Тингра встревоженно застрекотал, увидев кота, развел большой костер, обсушил промокшую шерсть. От его целебных прикосновений Чернышу стало легче. В эту ночь он остался рядом с Тингрой – слишком велик был соблазн рассказать все командору. Защитник, конечно, ненавидел шакалов, а в этот день особенно сильно, но расправляться с обидчиками чужой рукой… нет, это их, шакальи, методы. К тому же, Черныш надеялся, что, выместив злость на нем, людей они тронуть не посмеют.

О, как он ошибался! Шакалы ушли на вылазку этой же ночью, пока защитнику было не до них. Под утро в лагере запахло человеческой кровью. Весь день злобные твари демонстративно ухмылялись, а Черныш мучился угрызениями совести: расскажи он все хозяину, люди были бы живы, а шакалы мертвы.
Пытаясь найти место, где бы его оставили наедине со своими мыслями, кот не сразу заметил, что лагерь напряженно затих. Встревоженный, он бросился к хозяйскому шатру.
У шатра, под тяжелым взглядом командора, стоял Урт, неестественно скрючившись и опустив голову. По раболепно поджатому хвосту, словно приклеенным к холке ушам Черныш догадался: вожак провинился всерьез. Защитник даже не сомневался, почему Урта вызвали к хозяину, и на миг ощутил злорадное торжество: за погибших людей и за все пакости его недруг поплатится головой.
Шакал взревел, увидев Черныша, прянул на него, забыв про командора. Защитник не успел ни отскочить, ни собраться - живая лавина ярости ударила в тело, сшибла с ног. Челюсти щелкнули у самого горла. Не спасла бы густая грива, если б шакала вдруг не отбросило назад - из-под земли взметнулась черная тень, скрутила Урта, как гигантская змея.
Черныш поднялся, судорожно глотая воздух. Сломанные ребра взрывались болью от каждого вдоха, лапы подрагивали. Запоздалый страх окатил ледяной волной. В лютой ярости шакала Черныш на миг увидел собственное отражение. С той же ненавистью сам он порвал глотку командорскому коню. Это жуткое сходство потрясло защитника сильнее, чем смерть, дохнувшая в спину.
И уже потом, когда Урта уволокли под стражу, а Тингра обвил грудь кота щупальцами, забирая боль, Черныш осознал: хозяин не позволил убить его. Остановил шакала.

***
Урт лежал у опушки, положив голову на лапы. Ветер доносил запах его крови - стая уже несколько часов изводила бывшего вожака. Его спина и хвост превратились в кровавое месиво, уши повисли рваными лоскутами. На большее не осмеливались - жизнь Урта теперь принадлежала командору. Шакал вяло огрызался, хватая слишком дерзких мучителей за бока. Но когда обнаглевший юнец задрал над ним ногу, Урт вскочил, схватил его за горло. Тишину прорезал короткий визг, переходящий в хрип. Стая откатилась черной волной, прихватив издыхающего сородича.
Урт лег на прежнее место, тяжело глянул на Черныша. Кот предпочел отвернуться. Вожак был не лучше собственной стаи. Он заслужил. Но отчего-то Защитнику не хотелось, чтобы Урт считал стукачом – его. Это разборки шакалов, шакальи методы.
Черныш встал, чувствуя, как каменеют лапы. Идти было тяжело, даже без вины. Она мысль о том, чтобы самому обратиться к этой злобной твари, вызывала отвращение.
-Я не говорил о тебе Командору. Ищи среди своих, кто тебя сдал.
Урт приподнялся. Его безобразная морда, залитая кровью, расплылась в ухмылке:
-Я уже понял, котёнок. А теперь пошел прочь.
Когда Черныш уходил, Урт бросил ему вслед:
-Я завтра сдохну, а ты останешься. Среди шакалов.
Кот дернул хвостом и поспешил отойти. Эти слова – какие-то слишком осмысленные, слишком человеческие для чудовища, его задели. И внезапно пришло горькое осознание, что со смертью Урта все станет только хуже…

Утро выдалось ясным, свежим. Деревья, тронутые осенью, переливались всеми оттенками рыжего. Лес был похож на золотого зверя, вытянувшегося от горизонта до горизонта. Ярко-алые и багряные пятна темнели на его шкуре, как глубокие раны.
Урт стоял перед командором, ожидая своей участи. Взгляд у него был пустой, потухший.
«Они людей жрут. Живьем», - Черныш мысленно осёк кольнувшую было жалость. Урт вырезал деревню, вряд ли он пощадил хоть кого-то.
Харро смерил шакала взглядом.
-Ты жалок, - голос ударил, как плеть.
Урт хмуро огрызнулся:
-Все равно убьешь.
-Как равного или как жертву - тебе решать.
Шакал оскалился, но с места не сдвинулся, мрачно уставившись в одну точку. Черныш догадывался, о чем тот думает. Вспомнил духа земли, вызванного волей командора. Черный змей скрутил матерого шакала, как щенка. Харро, вероятно, подумал о том же. Жестокая усмешка тронула его губы.
-Только сталь, Урт.
Защитник вскочил, фыркнул. Опасная и глупая затея! Кинжал против такого чудовища - самоубийство!
Вожак неуверенно глянул на командора, растянул пасть в осторожной ухмылке, выбирая момент для атаки. Но Харро уже отвернулся, дал шакалу знак следовать за ним. Черныш сорвался с места, намереваясь если не отговорить хозяина, то хоть принять бой рядом с ним. Командор обернулся.
-Не вмешивайся. Иди к шатру.
Кот бессильно рявкнул. Приказ хозяина - закон. Харро и Урт скрылись за деревьями. Осталось болезненное чувство тревоги. Что, если хозяин погибнет? Шакал огромен, выше самого крупного коня. И силен, как бык. А у командора даже не меч - кинжал. Жалкое оружие против Урта, который одним ударом сломал ребра Чернышу, а человека мог перекусить пополам.
Тревога нарастала, в груди ныло, словно от раны. Защитник понял, что не выдержит. Жизнь хозяина важнее приказов.

Он решительно направился в лес, сначала рысцой, потом сорвался на бег. Выскочив на поросший кустарником холм, Черныш увидел битву. Короткую и страшную.
Харро двигался легко, стремительно. Ни одного лишнего движения, словно предчувствовал действия противника. Шакал бросился на него, но промахнулся, пролетел несколько шагов по инерции. Удар - лезвие вошло меж ребер по самую рукоять. Урт не зарычал - захрипел, выдохнув кровью. Крутанулся, пытаясь скинуть врага, но Харро повис на нем, как хорь, одной рукой вцепившись в загривок, в другой сжимая кинжал. Челюсти шакала лязгали вхолостую, хватали воздух. Командор уворачивался будто играючи, хотя одно неверное движение могло стоить ему жизни.
Шакал на миг потерял равновесие, споткнулся. Сверкнула сталь - второй удар, в шею, где вздулась от напряжения жила. Харро рванул рукоять вниз, повернул лезвие в ране. Урт качнулся, пытаясь устоять на разъезжающихся лапах.
Командор выдернул кинжал. Кровь взметнулась веером, забрызгав белую рубаху. Шакал осел в траву, завалился на бок.
Он еще дышал, когда подошел Черныш. Лапы вздрагивали, скребли по земле, будто искали опору. Командор молча стоял рядом. Неподвижный, будто каменный, только ветер теребил пропитанную кровью рубаху.
Урт судорожно вытянулся и затих. В его глазах не было ужаса или агонии, только смерть. Такое же выражение Черныш видел тогда на лице крестьянина. Холодок пробежал по шкуре – значит ли это, что тогда не показалось? Что не Урт убил того беднягу, а командор?
Черныш недоверчиво обнюхал мертвого шакала. Повернулся к хозяину. Харро усмехнулся.
-Прибежал?
Черныш виновато мявкнул, лизнул руку хозяина, морщась от привкуса шакальей крови.
-Ты мой хозяин. Я боялся, что тебя убьют. Без тебя мне будет... плохо.
Харро только хмыкнул.
-Не тот противник.
Он вытер лезвие о шакалью шерсть, подобрал сброшенный перед битвой плащ. Черныш вздрогнул, увидев под рубахой две глубокие рваные борозды.
-Ты ранен,- защитник с тревогой заглянул хозяину в глаза, но тот был спокоен.
-Да, - вскользь бросил командор, словно речь шла о какой-то мелочи. Ухватился за черную гриву, легко оттолкнулся от земли. Приятная тяжесть всадника - кот боялся, что забудет это ощущение, что больше никогда... Без седла было непривычно, да и сидел командор неправильно, свесив ноги перед крыльями. Но Черныш аж заурчал радостно.
-Одни кости, - проворчал Харро, ерзая на спине защитника.
-А ты корми лучше, хозяин...
Вырвалось. Черныш поперхнулся и прикусил язык. За такие шутки можно и по ушам - это не Вир, который и сам непрочь был подначить кота. Защитник вздохнул с облегчением, когда услышал короткий смешок командора.

В лагере их встретил ворчанием сердитый Тингра. Харро снисходительно слушал вполуха – Тингра ворчал на всех своих пациентов, если те, по мнению лекаря, сами лезли в неприятности. Черныш немного смутился: защищать хозяина в бою – одно, а «поберегите себя» - это не для воинов. Но что-то ему подсказывало, что эта сцена повторяется уже много, много лет…

Уже через полчаса командор сидел возле шатра и пил темный, ядрёный напиток, от одного запаха которого у Черныша заходилось сердце и сбивалось дыхание. Со слов Тингры он знал, что эта штука называется «кофе», что люди пьют ее для удовольствия, но не в Эртайгоне – здесь кофе не растет. Защитник искренне не понимал, какое удовольствие можно получить от горькой горячей воды, особенно если лить ее пополам с молотыми зернами. Но Харро пил такое почти каждое утро, и коту приходилось прятать нос в лапы, чтобы не кашлять от густого, насыщенного запаха. Впрочем, были в этом и свои плюсы – шакалы запаха кофе не выносили вовсе, разбегались из лагеря на несколько часов.

Командор, кажется, пребывал в отличном настроении, чесал Чернышу лоб и щеки, от чего кот разомлел и заурчал. И все же напряжение последних дней не уходило. Защитнику хотелось поскорее выбросить из головы мертвого шакала, страх за хозяина, всё, что давило на сердце.
-Урт был злобной, тупой тварью. Хорошо, что ты его убил. Хорошо, что он сдох, - Черныш заглянул хозяину в глаза, но не встретил одобрения.

-De mortuis aut bene, aut nihil, - кот никогда раньше не слышал этого языка, но почему-то холодок пробежал по хребту. – О мертвых или хорошо, или ничего. Он мертв, Черныш. Ваша вражда окончена.
Защитник спрятал морду в лапы и тихо заскулил. Почему все не может быть проще? Разве не должна справедливость утешать, заглушать неуместное сострадание к чудовищам? Черныш уже и сам не понимал, зачем помянул Урта. Не для того ли, чтобы смерть шакала перестала стоять перед глазами? Чтобы за рассуждениями о справедливом возмездии спрятаться от самого себя, от той крошечной части, которой жалко всех?
Урт заслуживал смерти, заслуживал осуждения, но, возможно, не заслуживал быть выброшенным из головы, как досадная помеха.

-У меня голова болит – так сложно думать, - жалобно мявкнул Черныш, тыкаясь в бок хозяину. Харро запустил пальцы в жесткую гриву, задумчиво почесал зверя за ухом.
-С другой стороны, говорят и иначе – «о мертвых или хорошо, или правду». Урт был шакалом, злобным, жестоким и глуповатым. Именно таким я буду помнить его, иначе останется не память, а выдумка. Но еще Урт был заперт в теле, созданном лишь для ненависти, и жил среди чудовищ. Ему было почти 30 лет – долгий срок для шакала. Чем они старше, тем умнее. Ты ведь не знал, что Урт живет не в первый раз? В прошлой жизни он был человеком. Воином и магом, убивавшим на войне сначала людей, потом шакалов. Ему даже нравилось воевать с шакалами – убивать чудовищ проще, чем себе подобных. Ни сомнений в собственной справедливости, ни сострадания, только боевой раж и любовь соотечественников. Он ни разу не ощутил жалости к умирающим шакалам, даже когда для увеселения горожан жег их живьем по нескольку дней. Он смеялся вместе со всеми, и его все равно называли героем. Этой ночью, в ожидании смерти, Урт думал о том, что стал шакалом уже тогда. Хотя тогда он считал себя защитником слабых, благородным воином.

Черныш поёжился.
-Откуда ты знаешь так много?
-Я знаю и помню обо всех, кого когда-либо убил. – Командор на время замолчал, Черныш тоже не осмелился нарушить тишину. Когда Харро снова заговорил, голос звучал глухо и отстраненно. – Возможно, это последнее, что я делаю правильно. Все заслуживают смерти, но никто не заслуживает безразличия…
Они сидели у шатра почти до заката – в основном говорил Командор, рассказывал о жизни Урта. Человеческой, шакальей. Черныщ словно прожил бок о бок с Уртом все его годы. Это было странно и немного пугало, но это помогло. Злость бесследно исчезла. Осталась лишь печаль, что все вот так – нескладная, жестокая, страшная судьба, доставшаяся страшному человеку. Черныш уже не мог ненавидеть старого шакала и ощутил удивительную легкость. Он не должен выбирать между справедливостью и состраданием, между правдой и привязанностью. Урт был жестоким чудовищем, но Черныш жалел его и грустил о его смерти, больше не стыдясь этого. Харро – жестокий человек, убийца, но он же - друг и хозяин. Защитник, наконец, смог принять и то, и другое. И всё сложное вдруг снова стало простым.

О мертвых или хорошо, или правду. О живых тоже.
 

Ни слова о людях
IP записан
 
Ответ #137 - 09/16/17 :: 10:27am

Евгений Хонтор   Вне Форума
Матерый
Зверь с гривой из трав
и ветра
Россия, Москва

Пол: male
Сообщений: 333
****
 
От стихов в последние несколько лет как отрезало. Только изредка что-нибудь шуточное. Из последнего - по мотивам искренне зацепившего меня "Завета" (который Alien: Covenant). Кто не смотрел, тому, увы, будет непонятно, кто все эти люди. Ну а кто смотрел - вэлкам, как говорится)

***
"О Дэвид, пафосный злодей,
Скажи же, наконец,
Зачем грозился ты всерьез
Устроить всем звездец?

Зачем не верил ты в людей,
Друзей не заводил,
И не терпел свою судьбу,
Для коей создан был?"

"Прервите, добрые друзья,
Высоких слов полёт:
Послушать вас — так был бы я
Не Дэвид, а Уолт!"

***
"Скажи, Уолтер, милый друг,
Терпения пример:
Зачем мирился ты со злом
И не предпринял мер?

Не поднял беспощадный бунт
Под знаменем свобод?.."
"Но был бы Дэвид я тогда,
А вовсе не Уолт!"


Вся предыстория тут: http://archiv-alterry.livejournal.com/75416.html
Кратко: в одном из миров наших друзей есть детский стишок про мышь, который ушлый народ стал переделывать "про своих знакомых". С рекомендациями одному известному лицу поступать как другое известное лицо, на что тот в итоге отвечал, мол, тогда бы я был вон тот, а не я-сам.

"Не суйте, милые друзья,
В мои дела свой нос! –
Послушать вас – была бы я
Не мышь, а зерновоз!"


Более серьезные (и в прозе) зарисовки по "Завету":
"Дневник Дэвида" - https://ficbook.net/readfic/5672415
"Тигр" - https://ficbook.net/readfic/5938315

Выкладываю в виде ссылок, потому что не все смотрели фильм, а кто смотрел - многих он... так сказать, раздражает. В общем, на любителя) но поделиться важным хочется.
 

Ни слова о людях
IP записан
 
Страниц: 1 ... 8 9 10