Добро пожаловать, Гость. Пожалуйста, выберите Вход или Регистрация
WWW-Dosk
   
  ГлавнаяСправкаПоискВходРегистрация  
 
 
Страниц: 1 2 3 ... 7
Стихи Дмитрия Мельникова (Прочитано 12397 раз)
03/27/13 :: 1:35pm
eotvi   Экс-Участник

 
Мне приснился сон тень стоит у дома

Мне приснился сон – тень стоит у дома,
и как будто тень эта мне знакома,
до утра стоит у кривой калитки,
словно деда Глеба принес пожитки,
но войти не хочет, боится сына,
в голове – титановая пластина,
вышитый кисет, портсигар трофейный
и идет от деда душок елейный,
сладкий дух такой, как бывает в церкви,
и глаза у деда совсем померкли, –
он стоит в багровой рассветной славе,
он глядит на дом в ледяной оправе,
на знакомый двор, на кусты рябины,
просит передать дорогому сыну,
чтобы тот простил его ради Бога,
с горя пил он беленькой слишком много,
вот и умер, стало быть, от болезни,
дед мой умолкает и тонет в бездне,
но во тьме горят, предвещая Царство,
там где время сходится и пространство,
в точке одиночества и тоски
дедовы медали, как огоньки.










Мальчишка в синем зеркале пруда,

Мальчишка в синем зеркале пруда,
кипящая в реакторе вода,
текучие графитовые стержни,
смертельный никотиновый елей
и фоторобот гаснущих полей,
и город непогашенной надежды,
где белые обрубки тополей
подняли поминальные скворешни,
всё это – я, во мне болезнь весны,
инфекция, которой нет названья,
руины прошлого освещены,
и мертвецы приходят на свиданье,
они идут в замерзший тамбур сна,
не чувствуя пронзительного ветра,
глотнуть со мной крепленого вина
и покурить, не стряхивая пепла,
потом глядят на бедную одну
шестую часть возлюбленного мира
и падают в грохочущую тьму,
распоротые огненным пунктиром.










Ничего я, милая, не забыл. бис

Ничего я, милая, не забыл.
Распустив тяжелые косы,
над землей плывет золотая Джил,
задевая юбкою росы.

В час, когда в машине ее везли,
призрачно-живую дотоле,
вишни нецелованные цвели,
лепестки роняя от боли.

Во дворе стоял утренний туман,
голуби клевали зерно,
старый сад, от горя мертвецки пьян,
ветками стучался в окно.

И на свете не было ни души,
только мрак играл со свечой,
в комнате спала золотая Джил,
словно бы живая еще.

......................

В вихре снежной ванили, златая Джили, ты плывешь в фотонном автомобиле,
на торпеде слой межпланетной пыли, и звучит в динамике рокабили,
несмотря на страшный мороз,
и во рту твоем не обол – плацебо, и всем нервным стволом ты врастаешь в небо,
облекаешься кроной звезд.

А у нас те же вишни и те же трели, та же белая в спальню дверь,
ничего не вышло, нельзя поверить, но я старше тебя теперь,
Элвис жив и придет за моим оболом, постучит рукой по стеклу,
ладно, Джил, я иду на холод, чтобы не привыкать к теплу.










Не уезжай из Ниневии

1.
Не уезжай из Ниневии –
здесь обретешь бессмертие,
не нарушай благолепие
нашего милосердия.

2.
Легкой светящейся тенью тяжелого
хищного вымаха птиц
с хрустом пронзает сплав меди и олова
желтые головы львиц.

3.
Вечно целовать тебя – слишком мало,
страстно ревновать тебя так нелепо,
львиная охота Ашшурбанипала
с варварскою помпой уходит в небо,
звери попадают под колесницы,
гибнут под ударами длинных копий,
горизонт закатный дрожит, дымится,
на песке расходятся пятна крови,
бледною рукою стены касаясь,
ты стоишь у камня, что служит дверью,
милая, любимая, не уезжай из
междуречья нашего, межреберья,
я теперь хочу, чтобы ты узнала:
больше нет Ниневии здесь и в небе,
львиная охота Ашшурбанипала –
это лишь фигуры на барельефе,
расточились в прах все жители града,
тьма вокруг черней самой лучшей басмы,
не хочу, чтоб ты просыпалась рядом
с черепом царя в погребальной маске.










Дрон, двухметровый высохший алкаш


Дрон, двухметровый высохший алкаш
убил собачку, как сказали дети.
Ударил ее спьяну об асфальт
и спать ушел, а через месяц – умер,
сгорел от метанола, посинел;
его дружки, напротив, пожелтели
и случай тот не любят вспоминать.
Зато у Дрона есть своя могила,
на Пасху расцвела над ней сирень,
лиловая, как он. И в то же время
вернулась Жучка в опустевший дом,
и по двору гоняет кур соседских,
и дети снова носят ей еду,
и слыша лай знакомый по ночам,
я думаю, что это не случайно,
что воскресенье происходит тайно
и мы вернемся тоже. Но потом.










Поднять ее за белый дым волос

Поднять ее за белый дым волос
и отнести в безвременную тьму
он попросил отравленных стрекоз,
не доверяя больше никому,

на землю падал первородный снег,
под утро боль как будто отпускала,
он слушал, как доламывают век
огромные отравленные жвала,

бежал к восьми в заветное сельпо
и брал еще крепленого вина,
и засыпал, и шел по Монрепо,
и с ним под ручку девушка одна.










Памяти Герды

1.
Памяти Герды, драгоценные руки которой
уже никогда не исправят мою тоску,
посвящаются эти дома и безучастный город,
случившийся на веку.

Памяти Герды, сквозь которую падает время
тихо, как будто герань прорастает проем окна,
посвящаются эти слова, и , наравне со всеми,
хлеб и рюмка вина.

И прощаясь с Гердой, которая стала покоем,
теплом и покоем за кромкой льдяных дорог,
Снежная Королева взмахивает рукою,
и начинается снег, колючий, как чертополох...

2.
Ты перестанешь быть собой:
Тебя возьмет зима
Под снег, под каменный прибой,
Под вечные дома,

И превратит тебя во всех,
Кто до тебя уснул -
В мегаломорфный шум помех,
В обычный звездный гул.

И так же, как и всех, кто спит
Последним сном, всегда,
Тебя никто не повторит,
Никто и никогда.

3.
Вечно никто не живет. На пороге лучшей судьбы
Она много страдала - её жег последний огонь.
Она многое видела. Это удел слепых,
Многое видеть, закрыв глазами ладонь,

Она видела небо и совсем молодого деда,
Идущего с ней под ручку в руинах зноя...
Кем она стала, еще раз вспомнив всё это,
Облаком или рекою? Облаком или рекою?

Она разошлась. Превратилась в клюквенный дым,
В яблоки крови над черной водой болот.
Сердце неповторимо. Голос неповторим.
Личность неповторима. Вечно никто не живет.

4.
Электрический свет
Обжигает окон углы -
Расставания нет,
Только губы шепчут «курлы».

Только губы горят
В мертвой славе божьих полей.
Расставания ад
Вновь тебе прохрипит: «налей»,

И ты выпьешь вино,
Словно шпагу погрузишь в быка,
И забудешься, но
Не забудет тебя тоска.

Не забудет тоска
Тех кого любил, но не спас -
Это насморк пока,
А еще не слезы из глаз.

Будешь, отворотясь
На погоду в окно смотреть;
Расставания нет. Просто грязь.
Просто вонь. Просто смерть.

5.
Свет погас, когда ты умерла.
Почему-то погас свет.
Вот и все. Теперь ты - была.
Суета, конешно, сует.

Свет погас, задрожали огни
и рассыпались вдалеке.
Я шептал: "спаси-сохрани",
ты плыла по черной реке,

перевозчик взял с тебя фунт
окончательного тепла,
твое тело зарыли в грунт,
разровняли его дотла.

Разровняли тебя дотла.
И волос не оставили прядь.
Вот и все. Такие дела.
Моя очередь умирать.

6.
По черной стигийской воде - фигуркой из алебастра
за тобою движется волк - отверженная душа,
а за ним - многоочитый ангел опасный.

Во мгле элевзинского полдня за тобою движется волк,
это - частица души, отвергнутой несправедливо,
а кем и за что - никак не возьму в толк.

И белые единороги, белые единороги
приходят на водопой к последней твоей берлоге,
к твоей замогильной весне, и пьют по собственной воле
жар из твоей груди, который лишает боли.

И начинается рай - но рай начинается там,
где мне уже нечего делать - на смену старым богам
приходят новые боги и целуют меня в лицо,
и полночь огня мне не кажется больше концом.

Ибо в небытии, наверное, что-то есть,
то, что не позволяет духу остаться здесь,
то, что рождает его, и тянет назад, во мрак,
и я смею думать, что это не только мой страх.

7.
Ее душа очистилась в огне
от пролежней, от крови, от камней,
от слепоты - ото всего, что было
навершием ее живой могилы.

Ее душа устала воевать
и медленно поворотилась вспять
к началу полнозвучья, где слышны
божественные звуки тишины.

И тишина божественного смысла
окутала творение свое
и погрузила в инобытие,
прощая грех самоубийства.

Нужда и страх, страдание и смерть -
все рухнуло - осталась только твердь
небесных сил - и среди них твой голос,
твой ум, твоя сердечная веселость.

8.
Я не смог отменить быстротечность жизни,
я не смог отменить одинокую старость,
но солнечный свет,
проницающий кроны деревьев, все так же,
небывало силен и сладок,
и это наводит на мысль,
одно только это наводит на мысль,
что мир не случаен,
и ты не случайна,
и творчество Бога
ожидает, в конечном счете,
успех.










Синие ильмени

Синие ильмени
кликнут по имени,
тихо промолвит река «обними меня».
Вороном, гомоном, сном заколдованным
жизнь пролетит предо мной.
Жизнь пролетит, ничего не останется.
Лес будет солнечно-гол.
Девушка-смерть о шиповник поранится,
капля рубиновой крови покатится.
Я поцелую прокол.










Снег падает на рябь свинцовых вод

Снег падает на рябь свинцовых вод;
здесь в Питере престраннейший живет
благообразный пожилой скелет
в пальто огромном с барского плеча,–
его глазницы источают свет,
как будто в череп вставлена свеча.

Во глубине Синявинских высот
еще терпенье гордое хранят
сей город отстоявшие, и вот
в башмачкинской шинели Ленинград,
подвешенный на тоненькой реке,
качается, как в люльке родовой,
бойцов, застывших в роковом броске,
младенческой касаясь головой,
и смертная над ним витает тень,
и верно служат голод и мороз,
но сдерживать рыданья в темноте
он не дорос еще, он не дорос.










Всё, что было тобой, мной

Всё, что было тобой, мной
облекается льдом, дом
с крыши покрывается хной,
осыпается по венцам,
и на землю, как мел, бел,
звездный падает дрок, и Бог
отказавшись от важных дел,
привыкает к нашим глазам

и глядит в безлунную тьму
сквозь прозрачный пергамент век,
и в четыре глаза Ему
раскаленный летит снег.










Я хотел бы

Я хотел бы
остаться с тобой,
я хотел бы
остаться в тебе, только ты улетела,
улетелла
почти
твое тело –
адрес на Млечном пути
твоя звездная ксива –
красное колесо
летит, летит, летит
прости и спасибо
за всё.

Гелла, йо блондинка, раздвигает ноги – алле
ап и звучит сурдинка внутреннего Рабле:
Как ранена эта баба! – произносит, глядя на щель
Пантагрюэль.

Огня! – кричит он – огня! – и слуги бегут со свечами,
Держитесь, мадам! – говорит он и пьет кларет,
и подносит зеркало к срамным губам, но дыханья
нет.











К берегам прикованный крымский мост,
перекручен болтами, исклепан сталью,
я лежу, как мертвый, и роскошь звезд
наполняет сердце мое печалью;
рдеют пятна времени изнутри
на углах и скатах сетчатки ржавой,
на пространствах крови моей, Мари,
я храню великий язык двуглавый,
и вот так же в Азии сонной ты,
стынущая в знойной небесной тверди,
собираешь в образ мои черты,
чтобы Бог узнал меня после смерти.










Э. В

Ей приснился Матвеев, который был сыт и пьян,
он стоял над папой, держа в руке пистолет.
Паспорт, ключи и записку сложив в карман,
она шагнула в окно. Здесь ее больше нет.

И теперь в Сандармохе над ней смеется конвой,
и палач Матвеев избивает ее в сердцах,
и пытаясь встать, она снова скользит ногой
на крови и лимфе, вытекших из отца.










Я хожу вдоль темного берега, у пылающей купины

Я хожу вдоль темного берега, у пылающей купины,
право слово, я тоже дерево, но растущее из стены,
я пророс пятистенок века, я поднялся выше конька,
в моих жилах не кровь, не млеко, но северная река.

Я хожу по дюнам Паланги, где сосны невдалеке,
и треска, словно сбитый ангел, предо мной лежит на песке,
раскрывая красные жабры, икряные надув бока,
пока жив я, Господи, как бы – я для Тебя – треска,

и я хотел бы дышать двояко, и поднявшись на плавники,
выходить из водного мрака в мир ледяной шуги,
и я хотел бы остаться здесь, но мне нужно идти, идти,
потому что время болезнь, и Земля – не конец пути.










Так много скелетов в шкафу

Так много скелетов в шкафу, ненужных вещей так много,
побудь со мной, я устал, просто закрой глаза,
слышишь, как ярок свет? как он гудит мохноного
у воздуха в волосах

запутавшись на лету? эта музыка длится, длится;
ночью, оставшись одна, ты глядишь на снег,
и на грудь мою, кувыркаясь, летит ресница,
мертвая, как из башни выпавший человек,

и в тот самый миг, на другом берегу реки,
я стою внутри темноты,
и меня заносят снежные лепестки,
жаркие с изнанки цветы.
http://www.stihi.ru/avtor/milleroff
« Последняя редакция: 03/27/13 :: 3:08pm от Н/Д »  
IP записан
 
Ответ #1 - 03/29/13 :: 5:47am
eotvi   Экс-Участник

 
Вот с дымящим брюхом на четырех мостах

Вот с дымящим брюхом на четырех мостах,
на вопрос как здоровье лающий: не болит,
всей черно-белой кровью я у тебя в гостях,
горсть родной земли.

Не в чем меня винить, не на что больше жать,
я работал на взрыв мотора, я ходил за смертью в каре,
и не то чтобы смертен я, нет, но лишний раз полежать
на лугу в траве,

глядя в колодец неба, с правой руки кольцо
обронить в синеву, обручиться с ней на века,
и плыть по черной реке и не потерять лицо,
где впадает в Бога река.










Статус есть количество перьев в жопе

Статус есть количество перьев в жопе,
выпито-налито на ухо целок,
стража, ордена, президент при гробе –
у тебя не так совершится дело.

На чирчикской дизе за ржавой койкой
свет тебя ударит тупою мойкой,
тьма тебя накроет гнилым матрасом,
спрячет, словно уши царя Мидаса,

мыслящий тростник на изломах Стикса
прорастет сквозь стиснутые глазницы,
черный серафим, на тебя похожий
плавником анальным хлестнет по роже,

над тобой сомкнет шуйцы и десницы,
молча разберет на античастицы,
до конца убьет, а не то что ранит,
больше не простит, как тогда в Герани.

И узнав о том, что ты мертв, проказник,
модные митрейки устроят праздник,
ибо их трясло от тебя в падучей,
слава Богу, ты – неблагополучен.










Джинджер уходит с роскошной пати

Джинджер уходит с роскошной пати.
Она уходит под грохот чечетки во тьму со света,
и тысячи копий – теперь в цифровом формате
Джинджер целуют Фреда.

Джинджер долго болеет, потом умирает. От крышки гроба
ангел с бесценной ношей взлетает в кобальт
индейского неба, в золотые звездные дреды,
и Джиндер целует Фреда.

Там, где нет ничего, там где Бог на поверку – Астер,
танцующий кекуоку не помня, где верх, где низ,
Джинджер целует Фреда и прощальный фотонный кластер
бьет из его глазниц.










На малиновый стой, на зеленый иди


На малиновый стой, на зеленый иди,
приседай на мигающий желтый –
но от правил твоих мне стесненье в груди,
и вообще, красноперый, пошел ты.

Я бы мог как и ты, только маза не та –
становиться героем попкорна,
потому что не я выбираю цвета,
а меня выбирает мой черный.

Я на черную грязь выпадаю лицом
в том раю, где седые профуры
всё поют про любовь, прикрывая платком
свои руки в проточинах бурых,

где внимают страданьям гармошки хмельной
унесенные северным ветром,
и глядят в это небо, а небо черно
и на том берегу, и на этом,

где наверно, наверно спасутся не все,
но до светлой обители горней
двадцать восемь панфиловцев тянут шоссе,
чтоб Господь к нам спустился на черный.










В конце мелодии, когда погаснет свет

В конце мелодии, когда погаснет свет,
превозмогая косную натуру,
я полечу на Университет
и превращусь в бетонную скульптуру

рабочего, который смотрит вдаль
и держит книгу, и ему не жаль
из прошлой жизни ничего вообще,
и – ледяные иглы на плече.

Всё, что горит, должно быть сожжено
и по щекам размазано сурово,
как пепел черно-белого кино,
в котором наши танки вязнут снова,
скользят по щебню, валятся в кювет...

в конце мелодии погаснет свет,

и выйдет дворник в грязно-белой тоге
мыть постамент, судьбу свою кляня,
и Бог глазами Чаплина – с дороги,
из автозака глянет на меня.










У истоков большого стиля война, тюрьма

У истоков большого стиля война, тюрьма,
с трупа сухой паек – для того, кто жив,
кто еще смотрит кино, как горит зима,
и машины горят, и жар идет от машин.

У истоков большого стиля – удар, омнопон,
резиновый жгут на рану – дыши, дыши –
белые тополя, черные гнезда ворон,
и те, кто меня донес, кто меня зашил.

У истоков большого стиля – сказать: я здесь,
отвечаю за всё, другие тут ни причем,
вот Тебе моя жизнь – вся – от команды "цельсь!"
до толчка в плечо.

Вот моя жизнь, вся как железный рельс
на стальной цепи, закинутой в небеса,
вот вам мои стихи – командирский цейс
и вот вам ворованный воздух, теперь king size.










Я исчезаю, и время течет обратно

Я исчезаю, и время течет обратно,
и приносит меня к руинам южного сада,
и надо мной вырастает ветка граната,
кисть винограда.

Я исчезаю, исчезаю из жизни приватной
чтобы явиться пением подноготным
яблони белой в утренней мгле необъятной,
бесповоротной.

И не будет больше ни одного аккорда,
только вечная жизнь – безраздельно, одним куском.
Налетающий на валы – затихающий рев Норда,
ничего общего с языком.










Война была делом жизни, поэзия дело смерти

Война была делом жизни, поэзия – дело смерти,
юность осталась за кадром – гореть в кювете,
как бэтэр, набитый мясом. Матерные слова
отхрипела гвардия в небо, не помнящее родства.

Война была делом жизни – тогда, в кишлаке горелом,
ты видел во сне березы – оранжевые на белом,
теперь тебе снятся камни, дороги, босые дети,
лед на стволах орудий – поэзия дело смерти.

Вскакивая с постели, вглядываясь во тьму,
ты слышишь шаги и кашель, не слышные никому,
это как будто в горы, в забвение, тяжело,
уходит твоя рота, вставшая на крыло.










Годы идут, Мона, дети растут, Мона

Годы идут, Мона, дети растут, Мона,
твоя новая грудь превратилась в редут, Мона,
стволамин управляет кожей, и от силикона
идет холодок, и мне не по себе, Мона.

Все что было прошло, победило добро, Мона,
Арлекина до смерти замучил Пьеро, Мона,
залюбил, залялякал... По щеке сползая, гимнаст,
обещает новую жизнь, которая не про нас.

Новой жизни не будет, Мона, но будет, Мона,
музыка новой речи, рожденная вне канона,
формула речи без блуда, которая на слуху
поколенья висит, как Иуда на голом своем суку.










Идейный наемник, джинго, седьмая вода

Идейный наемник, джинго, седьмая вода
на киселе войны, переплюхав своих солдат
на семнадцать лет, я вообще не чувствую боли,
только твою – иногда.

Я придумаю сказку о серых дельфинах в небе,
я придумаю сказку о златокудром Фебе,
и когда ты заплачешь, Мария, вскочив на грабли,
мы приложим к ушибу волшебное "крибли, крабли..."

И будет умеренно долгим проведенное нами лето
где-то на средней Волге, где-то в пределах света,
там, где память о смерти уже надо мной не властна,
потому что мне нужно для тебя придумывать сказки.

Потому что мне нужно для тебя придумывать веру,
жизнь мою и любовь, потому что лиллибулеро
отрывается чайкой от своей тоски беспредельной,
и кружит над тобой,
и становится колыбельной.










Мертвому не холодно не ссы

Мертвому не холодно – не ссы,
от забора до обеда не копать –
наслаждайся зрелищем красы,
просиявшей в вышних, твою мать.

Вот тебе и выпало – блатуй
с мертвою слезинкой на очах –
райское местечко, город Буй
с пламенной фигурой Ильича.

Вот тебе заплеванный вокзал
за могучей аспидной рекой,
и не факт, что на щеке слеза –
ты ее утратил со щекой.

И на факт, что Господи отрет –
у Него убийцы не в чести...
Я и сам не открываю рот –
кариес, братишечка, прости.
http://www.stihi.ru/avtor/milleroff
« Последняя редакция: 03/29/13 :: 4:35pm от Н/Д »  
IP записан
 
Ответ #2 - 04/02/13 :: 11:34am
eotvi   Экс-Участник

 
Лечебные свойства слонов

Лечебные свойства слонов,
розовых и лиловых,
известны всей голытьбе
и даже самим слонам.
Вот так про мою любовь
известно каждое слово,
когда по летней Москве
гуляет она одна.

Ну где там твоя печаль,
твоя угрюмая фронда?
Давай я вылечу скорбь
на белых твоих волосах.
Мы курим небесную шмаль
и любим девушек Бонда,
и устрицы облаков
пищат на наших зубах.

Дети детей войны
против детей-цветов,
розовые слоны
теперь играют плэй оф,
и Петр ужасен, как смерть,
и на трибунах бомжи,
здесь дорого стоит нефть,
и дешево стоит жизнь.
Чей извращенный ум
придумал город такой?

Я слышу лишь рев трибун
в раковине пустой...










Авель борет Каина видом крови

Авель борет Каина видом крови,
ангел борет Иакова в стиле неба,
раздирая рот и ломая крылья, I love you,–
произносит Торчин, поражая Глеба
водородным мечом – и не голубя на плечо,
но снаряд изрыгает Большая Берта,
и Париж горит – но еще течет
параллельно земное лето.

И еще карамельно лето, и зло во благо,
и страдание в меру идет на пользу,
и бретонские девы становятся раком,
зажимая в ладонях тугие грозди –
юные бретонки в своих крахмальных чепцах
веселы, как Кола, чужды господнего страха,
и жалко, что жизнь прошла, но еже писах – писах –
и у входа в церковь – непобежденный Иаков.










Там, где сердце твое не сгорит

Там, где сердце твое не сгорит
на полынном огне,
начинается вид
горизонта на черной стерне,
начинается рать
белых ангелов, нимф и харит,
там, где сердце твое не сгорит
и не сможет упасть.

Высоко-высоко
ты за ними взлетишь в небеса,
широко-широко
расщеперишь пустые глаза,
и увидишь во сне
то, чем ты пренебрег наяву -
как по черной стерне
ветер гонит сухую траву..










Эта жирная сажа немецкий снег

Эта жирная сажа – немецкий снег –
контурный карандаш для еврейских век,
это голод и холод придали объем
хроникальным ресницам сгоревших живьем,

это вновь целлулоид над лампой горит –
не молчи, молодая Рахиль, говори,
говори, где ты видела наших детей,
где набрать мне золы, у какой из печей?

Говори – в небе даже не видно следа –
может, не было вас – никогда, никогда?..

Маленькая девочка в рваном салопе.
Лагерная девочка в рваном салопе
танцует, смеша солдатню.
Одна – посреди зимы...
Эта мысль не дает нам уснуть,
эта мысль не дает нам согреться – и мы
уже на подступах к Старой Европе...










Не надо слёз бессонных. По ночам

Не надо слёз бессонных. По ночам
Так дождь в саду целует мёртвый гравий.
Не надо клятв. Но дай моим губам
Певучий голос твой. Haдмeнно, чуть картавя,

Произнеси, смотря на даль полос,
На эту мглу, на эти ночи в бeлoм,
На ангeлов, мeж нитями берёз
Разрознивших оранжевое тело:

«Как осень нежится. Как сонный воздух чист.
К холодному стеклу прижат пурпурный лист.
Я пью разлуки мёд. Я жгу мосты обид.
По телу моему тень губ твоих скользит...

Ты миру не подашь. Из мира не уйдёшь.
Ты беден и незрим, но чист, как снег Покрова.
Тот крюк под языком, с которым ты живёшь,
Хранит от мерзости земного.

А я – пойми – в меня вошёл покой,
И сладко мне во тьме кромешной...
Течёт Москва-река – и над Москвой-рекoй
Горят фонарики пoтeшно.

Горят, как ты, – глазами без огней
Играют ледяной облаткой.
Я уезжаю, милый мой. Не пей,
Пощады не проси. И не теряй перчатки!»
http://www.stihi.ru/avtor/milleroff
 
IP записан
 
Ответ #3 - 04/06/13 :: 3:10pm
eotvi   Экс-Участник

 
В полночь Ривера приходит к своей Кало

В полночь Ривера приходит к своей Кало,
из глазницы Фриды торчит стекло,
искривленный ржавый стальной лорнет,
а во рту у Фриды – зеленый свет.

Правая нога тоньше левой,
правая нога тоньше левой,

Фрида раздражена:
– Где твоя могила, Диего? –
спрашивает она.

– Моя могила на том конце ветра,
моя могила на том конце снега,
моя могила разграблена кем-то, –
на слезе гутарит в ответ Диего.

– Так скорей иди ко мне, моя дроля,
видишь, как елей сочится из глины?
Эта грязь избавит тебя от боли,
как меня когда-то мои картины.
Видишь – изнутри пожирает плиты
пурпурное гало?
Это ад бушует в ногах у Фриды,
в изголовье Фриды Кало.

И они лежат на границе света,
в месте, где вообще не бывает снега,
и Кало обнимает скелет Диего,
и от них исходит тепло.
http://www.stihi.ru/2013/04/05/4958
 
IP записан
 
Ответ #4 - 04/24/13 :: 3:14am
eotvi   Экс-Участник

 
Ветер неизбежности

Ветер неизбежности
давит на мой висок,
от девичьей нежности –
аспидный холодок,
я иду со всеми
в темень в начале дня,
молодое племя
пялится на меня.

Как Иван Предтеча,
мертвою головой
я стремлюсь навстречу
вечной любви живой,
в ожидании чуда,
весь в копоти, как броня,
и мой век-иуда
прячется за меня.
http://www.stihi.ru/avtor/milleroff
 
IP записан
 
Ответ #5 - 05/01/13 :: 11:35am
eotvi   Экс-Участник

 
В плешинах астильбы, под русским флагом

В плешинах астильбы, под русским флагом,
черная Матильда идет бакштагом
по волнам седым и небесной тверди,
скаутам своим подливая нефти.

Если ты захочешь, я встану рядом
старым ледоколом во льдах без срока,
белая урсула с янтарным взглядом
выкопает в сердце моем берлогу.

От пустынной палубы будут птицы
отрывать проржавевший эпидермис
и под сводом черепа шевелиться
медвежата белые, словно черви.
http://www.stihi.ru/2013/04/30/3954
 
IP записан
 
Ответ #6 - 05/13/13 :: 2:36pm
eotvi   Экс-Участник

 
Черный день, клон

– Черный день, клон,
черный, черный,
видишь как с трех сторон
атакуют норны,
а четвертая сторона,
белая, точно гной –
это район Строгина за твоей спиной,

серый речной затон,
на желтом песке сныть,
лучший день, клон,
чтобы жить, жить.

– Каин, где клон твой, Авель?

– Мой клон истекает кровью,
кровь заливает кафель,
стекает в нору кротовью
старой чугунной ванны,
в лето домине анно,
в торф, над Москвой горящий,
сладостно и желанно
имя Твое, казнящий,
мучительно повторяя,
сам того не желая,
я буду петь Тебе песни эти,
как будто певчие птицы,
и губы их – гладить ветер,
как крылья братоубийцы.Еще
http://www.stihi.ru/2013/05/12/5595
 
IP записан
 
Ответ #7 - 06/12/13 :: 5:49pm
eotvi   Экс-Участник

 
*  *  *
Бог тогда был твоим телом, розовым от весны,
блеском и пергидролем твоих волос,
когда в гараже на диване времен Гражданской войны
мы занимались любовью и слушали Doors.

На полках прямо над нами стоял бензин,
вдали громыхал город, бедняга Моррисон пел,
сломанными ногтями, красными, как гренадин,
ты вновь давала мне шпоры, и старый диван скрипел.

Бог тогда был твоей кожей, горел огнем,
яблочной веял порошей, грибным дождем,
а нам казалось, что боги мы сами, что смерти нет,
и в щели между листами врывался свет.

Я был тогда твоей целью,
я был тогда твоей тенью,
родинкою на теле,
смородиною в горсти,
но двадцать лет пролетели,
и сорок лет пролетели,
и с Джимом на самом деле
теперь нам не по пути.

Где мы теперь, берегиня, –
кончается ностальгия,
и в ночь устремляется зренье
обрывком глазного дна,
и слышно утробное пенье
Вивекананды Свами,
и разрушается память,
и дальше пойдешь сама.
http://yandex.ru/clck/redir/AiuY0DBWFJ4ePaEse6rgeAjgs2pI3DW99KUdgowt9XsltfjMh8My...










Сначала он кружится у реки,
мелькая в аномальном снегопаде,
затем перелетает в Лужники,
… чтобы стоять на призрачной эстраде
и слушать одинокие хлопки
таких же горлопанов Бога ради, –
слетевшихся в безлунной снежной тьме
на красный огонек его кашне –
и ветра шум, и хлопанье дверей,
мне кажется, его зовут Андрей,
он стар, но смерть его еще старей,
на целых девять месяцев, с зачатья,
и плазма лужниковских фонарей
его в себя вбирает, как проклятье,
и нерв глазной, истлевший на корню,
он сам подносит как запал – к огню.









«Президент не верил нефтяникам и в судьбу,
с президентом стряслась беда», –
шепчет Гарри Хант, неся на своем горбу
кокон сухого льда.
Он приходит домой, глядит на темный экран,
ставит старый фильм,
и поскольку Хант от азота пьян,
он зовет Жаклин,
а Жаклин смеясь, идет с другим под венец,
и его не слышит, и вот
Гарри Хант понимает, что он мертвец,
просто труп, превращенный в лед,
и тогда он становится молчалив,
и бежит, гремя криостатом,
через Даллас в ночь, где горит залив,
чистым золотом, с мертвых снятым.
http://yandex.ru/clck/redir/AiuY0DBWFJ4ePaEse6rgeAjgs2pI3DW99KUdgowt9XujWdVUNG4a...
 
IP записан
 
Ответ #8 - 06/17/13 :: 11:11am
eotvi   Экс-Участник

 
Наша звезда - Сириус

Наша звезда - Сириус,
наша печаль - мебиус,
наша любовь - плес да плес,
белых облаков
ворвань,
жизнь всего лишь запах твоих волос,
смерть всего лишь музыка черных
ресниц, опущенных вниз,
сорок поцелуев в резерве, -
голубей, слетающих на карниз,
в нас еще копошатся
черви,

милая, любимая, я так ску-
чаю,
что даже свою тоску
не замечаю,

только на берег выходят рыбы,
только по берегу бродят ивы,
и стоя у последней черты,
смотрятся, смотрятся в синие плесы
и рыбы песню орут про мороз и
тихая-тихая
ты.
http://www.stihi.ru/2013/06/15/3222
 
IP записан
 
Ответ #9 - 06/19/13 :: 6:38am
eotvi   Экс-Участник

 
Мне кажется, святая простота


Мне кажется, святая простота,
что терабайты памяти моей
перетекают в белого кита,
убийцу китобойных кораблей.

Мне слышно, как он шкрабает о дно,
как будто ищет женщину в реке,
тепло ее, истлевшее давно,
во многотонном пряча кулаке.

Мне кажется, он видит вдалеке
играющего сына, дело в том,
что мальчика на золотом песке
он вдруг, внезапно видит стариком.

И выпустив из головы фонтан
сверхновых звезд, от ужаса кричит
и навсегда уходит в океан
неимоверный альбиносный кит.

И видя в небе огненную взвесь
старик идет по комнатам пустым
и восклицает: папочка, ты здесь,
и больше не боится темноты.










Я не читал «Женитьбу Фигаро»


Я не читал «Женитьбу Фигаро»,
мой день короче, ночь длиннее,
я мертвое берлинское метро,
в которое вползают воды Шпрее,

я зоопарк расстрелянных зверей,
я львица с перебитыми ногами,
невесть откуда взявшийся еврей,
играющий в руинах на органе,

я черное и страшное кино,
идущее на абиссали глаза,
но дед мой ставит пулемет в окно
и очередью делит Фридрих-штрассе

на прошлое – и будущее вне
бесчеловечной свистопляски,
и катится по городу в огне
пустая детская коляска.










С возвращением, безумец, с возвращением на плаху.
Долго ты скрывался в мире, а вернулся, как и был, –
бедным жертвенным животным, покосившимся со страху
при одном виденьи грозном красной крови, белых жил.

Не с мечом в руке ты умер на пороге вечной славы,
не в бою по доброй воле – это даже был не бой,
ты скончался от удушья – просто овцы-волкодавы,
разорвав во сне аорту, умыкнули голос твой.

Добрый вечер, вечной ночи, утлой вечности тебе,
тот, который так пытался изменить своей судьбе,
кто ругал крылатых нянек, а их музыку – вдвойне,
принимал за тульский пряник кнут, секущий по спине.

Добрый вечер, вечной ночи, вспоминай же волчий вой –
только так теперь ты будешь коммутировать с собой,
только так теперь ты будешь – от конца и до конца
подкреплять тоской животной милосердие Творца.










Когда мне выпал жребий мотылька


Когда мне выпал жребий мотылька
лететь на безответное сиянье
и ночь была чернее сапога,
и смерть не вызывала привыканья

тогда во мне слились в протуберанц
и содержание и форма,
и стал я двуедин, как Розенкранц
и Гильденстерн во время шторма,

и я увидел красную юлу
на самом дне могильной ямы,
и мальчика, и дом наш на углу,
и в розовой гостиной – маму,

наклон ее красивой головы
к трюмо, и долгий взгляд за амальгаму,
где Розенкранц и Гильденстерн мертвы
и им смешно, что губы красит мама.
http://huronian.livejournal.com/
 
IP записан
 
Ответ #10 - 06/23/13 :: 7:05am
eotvi   Экс-Участник

 
Стук моря, тиканье реки

Стук моря, тиканье реки,
пространства мелкие стежки,
пространства черный пес цепной
летит сквозь брошенные мной
из детства – черные снежки,
моей бессонницы шажки -
скажи, скажи,
зачем я жив, зачем я здесь,
зачем вся музыка? Бог весть -
лишь виражи
выписывает в небе пес, и снег пронзил его насквозь,
и в ночь, нежна,
приходит женщина одна и руки мне на рамена,
и губы – к высохшим губам,
и тень, и тень
дрожит на каменной стене,
ты будешь помнить обо мне,
молчи, молчи,
нас минет гробовая сень,
мы растворимся в тишине,
как будто в солнечном огне -
огонь свечи.

И с плеч моих не снимешь рук ты,
как не уйдешь из этих мест,
где призраки играют в куклы
и наряжают их в невест.
http://www.stihi.ru/2013/06/22/4100
 
IP записан
 
Ответ #11 - 07/09/13 :: 1:51am
eotvi   Экс-Участник

 
Летом здесь бывают такие грозы

Летом здесь бывают такие грозы,
что как будто ходит стена из света,
в домике, что в зарослях дикой розы
вздрагивает дурочка Лизавета,

в комнате без окон с глиняным полом,
на одной из двух железных кроватей,
мать ее, убитая метанолом,
превратилась в мумию в пыльном платье,

Лизавета сидит в углу на соломе,
крестится на куру, сыплет ей сечку,
что она одна в этом нищем доме
дурочка не может понять, конечно,

все давно забыли о ней, безгрешной,
только в старой дранке шкрабают крысы,
словно мать, очнувшись во тьме кромешной,
хриплым голосом произносит: "Лиза!".
http://www.stihi.ru/2013/07/01/5157
 
IP записан
 
Ответ #12 - 07/13/13 :: 4:03am
eotvi   Экс-Участник

 
Стриженую девочку через двор

Стриженую девочку через двор
дедушка везет на черном урале.
Чудом сохранившийся до сих пор,
как пустынен город, где мы играли,
истинная тьма, словно ложный круп,
медленно ползет по алой гортани,
вот она видна на изломах губ,
девочка болеет и хочет к маме,
её звали, кажется, Шириной,
ее смерть не имела громких последствий,
рано или поздно я стану тьмой,
и тогда, может статься, в ней хватит места
и для девочки этой, и для отца,
и для деда в рваном цветном халате,
смерть сильна и нет у неё конца,
но любовь сильней, чем её проклятье.
http://www.stihi.ru/2013/07/12/7375
 
IP записан
 
Ответ #13 - 08/14/13 :: 2:16am
eotvi   Экс-Участник

 
Доктороу выходит на темный берег

Доктороу выходит на темный берег,
пеликаны спят на скале прибрежной,
смерть как будто выбор из двух Америк
к старости становится неизбежной.
Доктору кидает камешки в пену,
смотрит на холодный пожар восхода,
там, за океаном, живут борисфены,
так, по крайней мере, у Геродота,
высоки, как пальмы, белы, как сахар,
они жизнь проводят в полярном мраке,
потому вообще не имеют страха,
и на избах у них солярные знаки,
где печаль как пепел или полова,
где от жизни моей ничего не осталось
я хочу выпить за тебя, Доктороу,
за твою американскую старость,
там, за океаном, стройный как пальма,
юный и безжалостный, словно Один,
ты с моста бросаешь черную гальку
в чудный Гудзон при тихой погоде,
и ты плывешь над водой, счастливый и пьяный
и с тобой валькирия в мини-юбке,
и с моста бросаются пеликаны,
как самоубийцы раскинув руки.
http://www.stihi.ru/2013/08/13/4318
 
IP записан
 
Ответ #14 - 09/08/13 :: 2:59pm
eotvi   Экс-Участник

 
После сорока дорога идет вверх

После сорока дорога идет вверх,
серая река, покидая город утрехт,
плача и визжа подступает к черной реке,
крысы не спеша кувыркаются в воздухе.

Я останусь с тобой, когда тебя смоет в черный
нефтеносный слой. Мертвый, разоблаченный,
с вывернутой губой, взятый со знаком минус,
я останусь с тобой и никуда не двинусь.
Видишь мое сердце, во что оно превратилось,
оно стало теплом, которое не родилось,
ледяной придонною белой рыбой,
ледяной огромною белой глыбой,
мамой, что в саду разжигает примус,
дедушкой, что косит траву под липой.
http://www.stihi.ru/2013/09/08/4065
 
IP записан
 
Страниц: 1 2 3 ... 7