Любелия.

Восточная Цинь, или Тао для чайников.

Недавно как раз Китай привели в качестве примера культуры, к которой графомания отсутствует (отсутствовала) по определению - умели писать стихи все. И действительно любой китайский чиновник просто обязан был писать стихи. Они экзамены так сдавали. Непостижимо... Заставьте сейчас хоть что-то срифмовать членов наших правительств? За другие страны не поручусь, но наши и кровь с любовью не зарифмуют.
С другой стороны и правда встает проблема - если рифмуют ВСЕ (ну разумеется, не все, вряд ли вся масса крестьянства тоже писала что-то, все-таки чиновники) - то как отличить поэта?
А вот кто его знает. Но что-то, видимо, отличает просто определенным образом ритмизорованную речь от поэзии, другое дело, что кадавры ломают зубы и когти, пытаясь определить это "что-то" и вряд ли когда-нибудь определят.
Потому что если бы этого чего-то не было, мы не знали бы имен китайских поэтов. А мы их знаем и даже имеем некоторое (хоть и весьма неадекватное) представление об их поэзии по переводам. Это обнадеживает и доказывает, что какой-то критерий все-таки есть.
Я окидываю взглядом все необъятное море китайской поэзии (а ведь при всех бурях, которые Китай регулярно потрясали - традиция не прерывалась) и просто теряюсь - их не обозришь ни в одной лекции, ни в десятке... Так что я попробую пройтись по верхам. Для чайников, как и указано в заглавии.
Итак, начнем.
Самое-самое древнейшее - это "Книга гимнов и песен". "Ши-цзин" (Ага, ага, это в пару к "И-цзину"). Там 300 с чем-то текстов. Это - то, что училось наизусть в обязательном порядке, это основа из основ. Авторов там еще нет, оно народное. (Если ее не знать - то восприятие китайской поэзии изрядно сузится... Это как пытаться воспринять европейскую литературу, не зная Библии).
Потом возникла и авторская поэзия. Вот из 3 века известны "семь мужей". (Кстати, китайская любимая традиция официально выделять из всей массы графоманов - нескольких достойнейших. Это то, чем мы регулярно пытаемся заняться на критике). Стих немного изменился, если в "Ши-цзин" он четырехсловный, то вот веке в 3 добавили еще одно слово, еще один иероглиф - и стали писать чуть по-новому. (Впрочем, тоже не от фонаря прибавили, а заимствовали из еще одной формы народного стиха). Вот пример стихотворение 2 века (Вань Цзань, один из оных семи мужей). Привожу не потому, что он что-то обьяснит в особенностях китайского стихосложения или менталитета, а просто потому, что оно мне нравится.

Ветер грусти в башне одинокой -
Много ветра, ох, как много ветра!
Лес Бэйлинь уже в лучах рассвета
Я печалюсь о душе далекой.
Между нами реки и озера,
Наши лодки встретятся не скоро.
Дикий гусь душою предан югу,
Он кричит протяжно, улетая.
Весточку пошлю на юг Китая,
Всей душою устремляясь к другу.
Взмахи крыльев чутко ловит ухо.
Птица скрылась - сердце стонет глухо.

Кажется, тут проблема рифм решена очень корректно.
Потом была еще одна компания поэтов, которая обозвала себя "семью мудрыми мужами" - от них тоже довольно много дошло.
А потом на горизонте взошло "Солнце китайской поэзии" - Тао Юань-Мин.
Итак, "пушкин пушкински велик!". 4 век, империя "Восточная Цзинь". И ничего особенного в биографии у него не было. Ни казнили, не ссылали, гитару (или чего у них там в Китае было?) не жгли, чашу с ядом не наливали. Лет 12 прослужил, потом служба его достала и он удалился на покой. Типа отшельником сделался.
И поначалу и был известен гораздо более как отшельник, чем как поэт. Видные кадавры морщили носы - "крестьянская речь". Его простота и пресность, которые вообще-то - отличительные особенности всей китайской поэзии - казались излишними.
А потом прониклись. Да так прониклись, что он до сих пор и почитается крутейшим и величайшим. Вот из одного кадавра несколько сот лет спустя: "Ван Вэй воспринял его чистоту и сочность, Мэн Хао-жань - его безмятежность и отрешенность, Чу Гуан-си - его простоту и достоверность, Вэй Ин-у - его тишину и умиротворенность, Лю Цзун-юань - его строгость и целомудрие, - все они, учась у Тао, взяли у него то, что было ближе их природе". Вот значит. Тао - недосягаемый образец, можно растаскивать на сувениры. Восхваления Тао стали такой же традиционной темой для китайских поэтов, как воспевание красоты природы. Вон гора красивая, вон сосна, а вон - стихи Тао. Явления одного порядка.
...Время было бурное, как и всякое время. Сначала было крестьянское восстание (тоже традиционное китайское развлечение, и как правило, в весьма кровавых тонах. Об одном из последних по времени собирается рассказать Дивный Хоббит, если его на это хватит) потом Восточная Цзинь накрылась цзинью и настала новая династия. Тао не участвовал. Он был отшельник и писал стихи.
Потом, как водится, оказалось, что ни про Цзинь, ни про Сун мир не помнит, а вот Тао - актуален.
Наверно, его действительно правомерно сравнить с Пушкиным (Сами китайцы, правда, сгоряча сравнивали с Толстым, но что им, китайцам, понять?). И потому что он довел до ума китайский стих (Как Пушкин - русский). И потому что он так же одновременно и прост и сложен, полон реминисценциями и вместе с тем вполне новатор. А еще - потому что его простота и пресность были естественны. Опять таки, золотые времена были… нынешняя простота стиха (хоть русского, хоть китайского, хотя что там у китайцев нынче происходит?) - это от усталости. От того, что все навороты давно испробованы, все выверты - вывернуты и осталось возвращаться к истокам. А тут - сам исток, изначальная простота. Природа и календарный круг. Дружба. Вино. Работа. ("Чашка воды, горстка земли. Больше ничего не видно" :РРРР, кто опознает цитату?:))))) То, что выше всех на свете гражданских войн и смен династий. Простота хороша тем, что кадавры потом могли рассматривать ее как угодно: и как усталость от жизни и пассивность, и как политический протест, и как выражение философии (в зависимости от желания кадавра - конфуцианской, буддисткой или даосистской). А через полторы тыщи лет нифига нам не понять - было это все политическим протестом или не было, так что можно воспринимать как угодно, и кажется, разумнее всего - сделать лицо попроще:)
Короче, вот вам некоторое количество цитаток из него:

* * *
Так исподволь тихо
осень пришла к концу -
И зябкая дрожь
от ветра и от росы.
У вьющихся трав
той яркости прежней нет.
Деревья в саду
пусты - облетела листва.
А воздух промыт -
исчезла последняя грязь.
Во весь их простор
пределы небес высоки.
От скорбных цикад
ни звука не сбереглось.
Лишь стаи гусей
кричат среди облаков...
В тьме тем превращений,
в чередованье вещей
И жизнь человека
разве сама не труд?
С древнейших времен
для всех неизбежна смерть,
Но вспомню о ней,
и сердце бедою жжёт.
Удастся ли чем
умерить мою печаль?
Я мутным вином
сумею себя отвлечь:
Что будет в веках,
о том не дано нам знать,
И пусть хоть оно
продлит это утро дня!

* * *

И бедно живу,
и мало с миром общаюсь.
Не помню порой,
сменилось ли время года.
Пустынный мой двор
покрыт опавшей листвою.
Я, с грустью взглянув,
узнал, что осень настала.
Подсолнечник вновь
расцвёл у северных окон.
Колосья уже
созрели на южном поле.
Мне как же теперь
не радоваться на это:
Уверен ли я,
что будущий год наступит?
Жену я зову,
детей мы берём с собою
И в добрый к нам день
гулять далеко уходим.
* * *
Хоть истинный друг
никогда не наскучит,
А всё ж наступило
нам время расстаться.
Тебя проводив
от ворот на дорогу,
Я чарку пригубил
без всякой охоты.
О, нас разлучившая
служба в Цзянлине!
О, скрытые далью
на западе тучи!
И вот человек
уезжает далёко...
Разумную речь
от кого я услышу?

* * *

Всюду мечется-бьётся
потерявшая стаю птица.
Надвигается вечер,
всё летает она одна.
Тут и там она ищет
и пристанища не находит.
Ночь сменяется ночью,
и тревожнее птичий крик.
И пронзительней зовы,
обращённые к чистой дали.
Вновь мелькнёт, вновь исчезнет -
как сильна по друзьям тоска!
Долетела до места,
где сосна растёт одиноко.
Вот и крылья сложила,
завершив далёкий свой путь...
Зимний ветер свирепый
не щадит цветущих деревьев.
К этой сени зелёной,
только к ней не приходит смерть.
И доверилась птица
обретённому здесь уюту,
И на тысячелетье
неразлучна она с сосной!

* * *

В поступках людских,
в несметных тысячах тысяч,
Поди разберись,
где правда и где неправда:
На правду и ложь,
когда их поставишь рядом,
Откликнется хор
готовых хулить в славить.
В конце трёх времён
такое случалось часто,
И только мудрец
как будто не этим занят.
Брезгливо смеясь
над глупостью в пошлом мире,
Он сам изберёт
дорогу Ци и Хуа.

28 Сентября 2001 (22:18:39)

Обсуждение этой лекции вы можете найти здесь:

http://book.by.ru/cgi-bin/book.cgi?book=dekanat&i=1001701119