Добро пожаловать, Гость. Пожалуйста, выберите Вход или Регистрация
WWW-Dosk
   
  ГлавнаяСправкаПоискВходРегистрация  
 
 
Страниц: 1 2 
Елена Михалик, "Баллады..." (Прочитано 220 раз)
Ответ #15 - 11/02/20 :: 1:07pm

Элхэ Ниэннах   Вне Форума
сантехник
Москва

Пол: female
Сообщений: 24767
*
 
Баллада о происхождении прайдов.

Вначале было слово. Вернее, нет, слово как раз было потом. Вначале был Какстон. Был Уильям Какстон, 1421 года рождения, английский первопечатник, переводчик, автор шрифтов, и так далее – тот самый, в чьей типографии в его отсутствие и, естественно, совершенно без его ведома неизвестные злоумышленники напечатали совершенно противозаконную Библию в переводе Виклифа. (Вопрос, где злоумышленники успели так хорошо освоить сложное печатное дело, так и остался риторическим.)

Так вот, г-н Какстон был человек не только изобретательный, но и бережливый и старые шрифты и прессы не выбрасывал, а продавал. И один такой набор купил городок Сент-Олбанс (St. Albans). И развернул печатную деятельность. Но, конечно, хозяевам типографии хотелось прославить родной город и опубликовать что-нибудь совершенно особенное. И, по легенде, они обратились к настоятельнице женского монастыря в Сопвелле, леди Джулиане Бернерс, даме разумной и ученой, за советом.

Леди Джулиана согласилась помочь горю. Типографы и отцы города, естественно, рассчитывали получить текст божественного содержания, а прибыл к ним трактат в трех частях... о соколиной охоте, просто охоте и геральдике. Трактат был отчасти компиляцией, но вторая часть (видимо, потребовавшая большей работы) была подписана именем леди Джулианы – откуда, собственно, нам и известно, кто несет личную ответственность за будущий лексический кошмар.

Дело в том, что почтенная настоятельница столкнулась с проблемой. В английском языке, как и в русском, группы животных одного типа принято обозначать специальным словом – «стадо», «стая», «рой», «косяк», «клин»... В английском, впрочем, эти коллективные обозначения разнообразней и изобретательней (*) – a murder of crows, a parliament of rooks, a gang of elk (чем им лоси не угодили?). Так вот, выяснилось, что для целого ряда важных с охотничьей и геральдической точки зрения животных таких именований в языке нет. Но леди Джулиана по должности знала, что стучащим откроется, а отчаяние – смертный грех. Нет слов – значит будут. И она стала придумывать, выделяя для обозначений характерные (ее точки зрения) черты тех или иных зверей и птиц. Так появились unkindness of ravens, business of ferrets, shrewdness of apes и, естественно, pride of lions.

Сказать, что книжка стала бестселлером, значит сильно преуменьшить. Она увидела свет в 1486 году, тут же была перепечатана в Лондоне – в той самой какстоновской типографии, где тогда уже хозяйничал Винкин де Ворд (**). Де Ворд добавил к сочинению четвертую часть – о ловле рыбы при помощи удочки – и в этом виде «Книга Сент-Олбанса» (отцы города были _счастливы_) ухнула в помешанный на охоте и рыбалке и во множестве своем умеющий читать английский народ. Книгу переиздавали столько раз и в стольких местах, что библиографы до сих пор не уверены, есть ли у них полный список изданий. По тиражу она успешно конкурировала со всей прочей печатной продукцией и отдала первенство только Библии, когда та была, наконец, официально переведена на английский и перестала быть бестселлером самиздата. Собственно, злые языки почти сразу начали называть «Книгу Сент-Олбанса» «библией англичан» (интересно, что по этому поводу думала благочестивая леди Джулиана?)

Естественно, вместе с книгой в народ пошли и изобретенные настоятельницей термины. Часть из них не прижилась. Часть со временем была вытеснена другими или просто отпала. Но львиная доля оказалась настолько удачной, что продержалась в языке следующие четыре с лишним столетия – и вошла в ряд соседних. И не очень соседних. Например, в наш. Так что львиным прайдом мы обязаны скупости Билла Какстона и изобретательности настоятельницы из Сопвелла. (Хотя если бы леди Джулиана была знакома с привычками львов, возможно она, как и Маяковский потом, взяла бы за основу не гордость, а двуспальность – 16 часов в сутки как никак.)

Самым же страшным последствием было то, что сама идея такого словесного изобретательства очень понравилась англичанам. И пошли плодиться prevarication of bureaucrats, tedium of golfers, addition of mathematicians, complex of psychoanalysts, имя им – легион. И составители словарей ритуально проклинают леди Джулиану каждую вторую пятницу, потому что конца тому не видно. Так что jam of tarts – это не варенье, вычерпнутое из пирога, а тесно сбитая группа женщин легкого поведения. А собирательное для монахинь, согласно леди Джулиане - superfluity of nuns. То есть – излишество. Видимо, ее опыт настоятельницы говорил ей, что больше одной монахини - это явный переизбыток.

(*) и относятся не только к животным, но и к людям, а также к неодушевленным предметам но песня не о том.
(**) Винкин де Ворд начинал свою жизнь как Ян ван Винкин. Он был уроженцем Эльзаса, учился у Какстона – и в какой-то момент потерял данное в крещении имя и стал Винкином Слово.

https://www.facebook.com/molchalivayatvar.antrekot/posts/2676547192624953
 

My armor is contempt.
IP записан
 
Ответ #16 - 11/02/20 :: 2:19pm

Элхэ Ниэннах   Вне Форума
сантехник
Москва

Пол: female
Сообщений: 24767
*
 
Баллада об Африканской Королеве

"Африканская Королева" 1951 года, снятая по книжке С.С.Форстера, до сих пор числится в англоязычном мире одним из лучших фильмов всех времен и народов. Лучшим, не лучшим, а фильм действительно очень хороший. Повествует он о том, как во время первой мировой плыли по озеру Танганьика и прилегающим речкам старый речной крыс (в исполнении Хэмфри Богарта) и леди миссионерша (в исполнении Кэтрин Хэпберн) - ссорились, скандалили, до смерти влюбились, едва не были повешены за шпионаж, поженились под петлей и нечувствительно потопили страшный немецкий военный корабль "Луиза" в исполнении... и вот тут и начинается история.

В 1910 году немецкая железнодорожная компания решила запустить паром по озеру Танганьика. Посмотрели они на аналогичный английский, гуляющий по озеру Виктория, и в 1913 заказали в Папенбурге у Майеров кораблик. 800 тонн водоизмещения. В 14 году кораблик был готов. Назвали его в честь графа фон Гётцена, бывшего губернатора немецкой Восточной Африки. Привезли в Дар Эс Салам, там разобрали - и по железной дороге доставили в Кигому, на озеро. Обратите внимание на даты. К тому времени война - в том числе и в Африке - шла всерьез и давно. Так что в Кигоме графа собирали с добавками - надстроечной броней и тремя пушками.
И выпустили на озеро. Противника, то есть бельгийского флота, там было всего ничего, да и то, что было, давно перевелось.

Тут следует драматическая музыка и заставка с надписью "А в это время..."
Так вот, до и без "Графа фон Гётцена" у немцев на озере был перевес. Союзникам просто нечего было противопоставить 100-тонной "Хедвиге фон Виссман" и 45-тонному "Кингани". И английское командование решило, что это, граждане, не дело. Если нету у Британии на Танганьике флота, значит, нужно завести. А как? Да так. Завезти.
И из Тилбьюри отбыли морем в Кейптаун два 40-футовых катера (по 4.5 тонн водоизмещения и трехфунтовой пушке на брата). Командующий подразделением хотел назвать катера "Кошка" и "Собака", но адмиралтейство заявило протест. Так что плавсредства окрестили "Мими" и "Туту". Что по французски значило "Мяу-мяу" и "Гав-гав". Поскольку адмиралтейство иностранных языков не понимало, данное неблагоутробие сошло командиру с рук.
О командире нужно сказать отдельно - лейтенант-коммодор Джеффри Спайсер-Симпсон был самым старым лейтенантом-коммодором на флоте по причине а) пьянства б) стремления слиться с любыми встреченными туземцами в гармонии в) бесконтрольного воображения г) пристрастия к розыгрышам (в адрес старших по званию). При этом, дело свое он, кажется, знал довольно неплохо. Как он угодил на эту должность, не очень понятно. Видимо, адмиралтейство в неизреченной мудрости своей решило, что, ввиду крайней бредовости самой затеи, личные качества Спайсер-Симпсона могут сработать только на пользу операции. И как в воду глядело.

Катера добрались до Кейптауна, потом по железной дороге до Фунгуруме... А дальше рельсы кончились. Дальше - до самого озера только буш, буш и буш, а еще, между прочим, небольшой горный хребет. 6 тысяч футов. Бельгийцы сказали "Ребята, никак. Пехота не пройдет." "Мы не пехота, мы флот."- резонно возразил Спайсер-Симпсон. И караван пошел. На грузовиках. На специальных тележках. Вручную. Рычагами-веревками. С доворотами вроде шотландского парада (с килтами и волынками) для местных туземцев в одном случае и Спайсер-Симпсоном, изображающим воскресшего Стэнли (а тот по себе в этих краях большую память оставил), в другом. И... вся команда цела и машина дошла. На Рождество "Мими" и "Туту" были спущены на воду на озере Танганьика. Немцы, естественно, о том ни сном, ни духом.
А на следующий день, 26 декабря 15 года, мимо их стоянки гордо проходит немецкий "Кингани". Ну кто ж это выдержит. Секретность пошла кормить рыб, а "Мими" с "Туту" - ловить 45-тонную добычу. И часа через два догнали. На "Кингани" стояла 12-фунтовая пушка. Но она была закреплена на носу и стрелять назад не могла. Так что "Мяу" и "Гав" держались сзади, палили изо всего, что было - и не то вторым, не то третьим залпом накрыли мостик и убили капитана. "Кингани" спустил флаг, был увлечен, отремонтирован и превращен в КЕВ "Фифи" - не нарушать же традицию...
Кажется в феврале 16 года "Мими" с "Фифи" догнали "Хедвигу фон Виссман" и потопили ее - к жестокому разочарованию англичан, которым а) хотелось еще кораблик и б) ходил слух, что у капитана "Хедвиги" был запас вустерского соуса, а у Спайсер-Симпсона он закончился.
И тут выяснилось, что есть еще "Граф фон Гётцен" - англичане проворонили его появление, как немцы проворонили отряд Спайсер-Симпсона. Вот с этой 800-тонной штукой встречаться очень не хотелось. А куда деваться? Работа есть работа. И тут Спайсер-Симпсону повезло дважды. Во-первых, незадолго до того бельгийцы перебросили на озеро гидропланы. И один из них - ко всеобщему удивлению - успешно отбомбился по "Гётцену". Попал то есть. А во-вторых, немцы не очень себе представляли состав английского флота. В общем, "Гётцен" принялся от англичан бегать. А тут бельгийцы и англичане начали наступление, стали выдвигаться на побережье - и немцы приняли решение "Гётцена" затопить. Сняли двигатели, выбрали место помутнее в русле реки Малагараси - и утопили, чтоб не достался.
Бельгийцы, его, впрочем быстро нашли и подняли, но он у них почти тут же опять утонул.
Спайсер-Симпсон устроил парад победы, после чего был отослан домой с диагнозом "острое безумие" - сам он грешил на малярию, а адмиралтейство с диагнозом не согласилось, заявив, что он всегда таким и был.

А в 24 году уже английская железнодорожная компания решила, что нужно пустить паром по озеру Танганьика. Покойного "Гётцена" выудили, поставили обратно найденные паровые машины, переименовали в "Льембу" и отправили по маршруту. А дальше была вторая мировая, крушение колониальных империй - и много чего другого. Немецкие паровые машины честно работали до 1979 года, потом их заменили на дизельные. На этих дизельных кораблик и ходит. До сих пор. От Мпулунгу (Конго) до Кигомы (Танзания) - со всеми остановками.

Так вот, в 1951 году, в фильме "Африканская Королева" в роли страслого немецкого военного корабля снимался бывший страслый немецкий военный корабль, а ныне мирный паром "Льемба". Играл сам себя.

https://www.facebook.com/molchalivayatvar.antrekot/posts/2672083653071307
 

My armor is contempt.
IP записан
 
Ответ #17 - 11/02/20 :: 5:19pm

Элхэ Ниэннах   Вне Форума
сантехник
Москва

Пол: female
Сообщений: 24767
*
 
"А как там наш пролив?" или баллада о том, как королевство Сиам приобрело и потеряло алую печать

*Часть первая, попаданческая*

Представьте себе... 1626 год. Государство Aютия (оно же Аюдхья, оно же Аюттхайя, оно же для простоты Сиам), столица – одноименный город Aютия, стоящий посреди реки... По свидетельствам путешественников – 400,000 домов, два с половиной миллиона населения. Допустим, свидетельства в данном случае следует делить на два. Все равно много. Заезжий португальский иезуит Антонио Кардим сидит в гостях у «капитана» японской колонии Ямады Нагамасы (никоим образом не христианина, хотя христиан в колонии – сотни и сотни), пьет чай (ничего) и местное вино (жуткая гадость) и ведет застольную беседу на дикой смеси японского, португальского и латыни. О чем? Да как о чем – о чем могут говорить два цивилизованных человека, встретившихся посреди чудовищной экзотики.

Падре, вы себе не представляете, они из этой реки пьют воду... и не кипятят. Падре, они воюют на слонах, на слонах, падре, стотысячными армиями, в джунглях. Они не знают, куда девать людей – а мы не знаем, как приучить этих слонов не шарахаться от нашего собственного огня, но здесь никто не представляет, что можно воевать иначе, и это уже после военной реформы, до нее было хуже, но этого я не застал. Бирманцы и камбоджийцы, на наше счастье, сами такие же – поэтому мы их бьем... и бьем, и бьем, а они не кончаются. Впрочем, ну их, бирманцев, и здешний климат, и дворцовые порядки, представьте себе, я тут по должности – принц, это формальность, просто так называется... и расскажите мне, что делается дома.

Падре Антонио не спрашивает, где дома, и начинает рассказывать – про Японию, про Португалию, про торговлю, про Макао и прочие жилые места. С утра он работает как голем – приводит в порядок церковные дела христиан колонии. В основном – беженцев и искателей удачи. Капитан веротерпим. Aютия веротерпима. Главный враг – Бирма – исповедует мало что тот же буддизм, так еще и ту же самую его разновидность. Христиане, мусульмане и язычники – заведомо не бирманцы и принимают их хорошо. Главное - не пить эту воду.

Как оно так сложилось? Нетрудно сказать. В конце XVI века Наресуан Черный принц (а потом король с соответствующим тронным именем) восстановил в прежнем блеске государство Aютия буквально из руин – разгромив всех, кого мог: своих мятежников, соседей-камбоджийцев (этих не только выселил, но и завоевал), а главное – смертных врагов-бирманцев (от которых тоже оторвал кусочек). Для этого ему пришлось полностью реорганизовать армию – и сделать ставку на огнестрельное оружие и «добровольческие полки», то бишь, наемные части иноземного строя, в частности, голландско-испанские (да, для такого случая и за такие деньги и вместе можно), мон... и японские.

Когда господин Регент, Тоётоми Хидэёси, погнал японские войска в Корею, а династия Мин, соответственно, пришла на помощь своим теперь уж окончательно вассалам, положение японского контингента в Сиаме стало двусмысленным – получив новости, Наресуан выразил живейшее желание выступить против японцев в союзе с Мин и всячески покарать агрессоров. Китай, однако, счел для себя такой союз невместным, в «прошении» Наресуану было отказано, а сам он затаил в душе некое... разочарование. В общем, неудивительно, что при его брате и преемнике, Белом принце, Экатхосароте, Аютия как-то очень быстро установила отношения с Присолнечной (вплоть до неофициального военного союза), а корабли Сиама легко получали алую печать – разрешение на торговлю.

Так что к описываемому времени в столице Сиама имеется свой японский город, с отдельными стенами, самоуправлением, долей в торговле. И репутацией. Репутация замечательная в отношении торговой чести и боевых качеств и отвратительная во всем остальном. Как писал заплывший англичанин: «им не дозволено высаживаться во всех портах Индий вооруженными, ибо это народ настолько дерзкий и отчаянный, что их страшатся повсюду, куда они бы ни явились». Руководит этим хозяйством, как уже было сказано, Ямада Нагамаса, по совместительству – командир японского «добровольческого» соединения.

Биография у него характерная. Младший сын почти неизвестно кого почти неизвестно от кого. Отец, кажется, был кузнецом-ножовщиком. Сам Ямада утверждал, что приходится внуком Оде Нобунаге… проверить эти утверждения затруднительно, по характеру – непохоже. Ребенком отдан в монастырь. Сбежал. Прирабатывал чем попало, потом вырос до особо крупных размеров и стал носильщиком паланкина у местного даймё. Хвастаться нечем – но тот самый господин Регент, Тоётоми Хидэёси, начал свое возвышение с должности носильщика сандалий. Как и многие в его положении, Ямада быстро понял, что в мирные времена в стремительно каменеющем обществе карьеру с самого низа сделать уже затруднительно. Но в отличие от тех самых многих, Ямада Нагамаса был человек практичный – а главное, добросердечный, поэтому, когда даймё умер и владения его были конфискованы сёгуном, решил сменить не порядки в стране, а место жительства. И отправился в торговый порт Сакаи, а оттуда - туда, где времена еще стояли немирные. Сначала – на Тайвань. Потом дальше. Был ремесленником, потом торговцем, потом был прихвачен пиратами, потом сам стал пиратом, потом – классический оборот, но мало кому удававшийся – официальным охотником за пиратами, с которым предпочитали не связываться даже голландские приватиры.

Замечу, что приватиров можно понять. Если не ошибаюсь, в том же самом 1626 году, о котором шла речь вначале, Ямада подарил храму в родном городе – не тому ли, откуда сбежал? – благодарственное изображение. На нем красовался его флагман – вот он:
https://upload.wikimedia.org/…/commons/9/97/NagamasaShip.jpg

Обратите внимание на обводы, оснастку и артиллерию. Достижения европейской цивилизации Ямада, как видим, оценил вполне.

А благодарить ему тогда было за что. Ямада был живым доказательством, что «война, торговля и пиратство – три вида сущности одной». Преуспел он во всех трех. На суше – командовал японским контингентом сиамской армии, ударным, успешно. На море преуспевал не меньше, вне зависимости от того, нанесено море на карту или нет. Так что кладоискатели до сих пор пытаются откопать сокровище, по некоторым документам зарытое им на остове у побережья Австралии (считается, что на Магнитном). Пиратская часть очень помогала купеческой. Когда голландцы однажды прихватили принадлежавший Ямаде груз, то, узнав, кого ограбили, они не только все немедленно положили на место – они этот груз сами доставили по месту назначения, во избежание дальнейших недоразумений. В придворной же иерархии он занимал наивысшее место, доступное урожденному простолюдину (к которым причисляли и иностранцев). Впрочем, этот барьер Ямада тоже перепрыгнул, на свою, естественно, беду.

Лично же за это время он приобрел на суше и на море репутацию человека удачливого, беззаветно смелого, в рамках профессии порядочного и – самое удивительное – исключительно доброго. Часть «исключительно», вероятно, можно списать на разницу культур, ибо кое-какие нравы времени и места были таковы, что японец образца гражданской войны всех против всех смотрелся там последовательным гуманистом. А часть – видимо, на счет все же природной нелюбви к излишней жестокости, сочетавшейся с умением настоять на своем.

Если верить хронистам, как-то у очередных ворот (обычай такой) собирались казнить двух чиновников, которые, судя по всему, вообще ни в чем особо не провинились, а просто подвернулись кому-то из совсем вышестоящих под руку невовремя. (Дело было при смене власти, дворцовый народ нервничал и страдал язвою желудка, потому приказы могли отдаваться самые странные.) Проходивший мимо Ямада вступился – его, естественно, не послушали. Учинять драку он не хотел. И просто подошел и обнял обоих, прикрыв так, удар можно было нанести только через него, благо габариты позволяли. Исполнители подумали – и не рискнули. Дело двинулось в вышестоящую инстанцию, где и было закрыто за полным отсутствием себя. Инцидент это был не единственный и, как вы понимаете, Ямада, с такими привычками, пользовался за пределами дворца некоторой... популярностью.

Не подумайте, что он был сторонником непротивления злу насилием. Травоядных пиратов не бывает, травоядных царедворцев – тем более. Так что Окья Сенапимок, – как по званию и должности называли Ямаду в столице - сам регулярно бывал и злом, и насилием. На личном придворном фюзеляже у него числились один наследный принц и один действующий король (тот самый, при котором стало можно и модно рубить головы совсем уж кому попало) – причем, если в первом случае все шло более или менее традиционным путем: заговор-контрзаговор-мятеж-разгром, то в последнем японский контингент в один прекрасный день попросту взял дворец штурмом, специально выбрав не свою смену - во избежание конфликта интересов.

И вот тут...

Драматическая музыка

*Часть вторая, политическая*

Вернемся назад. В конце XVI века и в начале XVII Аютии относительно везло с королями. Черный принц, его брат Белый принц, некоторое замешательство, государь Сонгтам (вот при нем-то Ямада и процвел и ему-то и был на свою беду лоялен) - а дальше вышла незадача. Государь Сонгтам, умирая, завещал престол не младшему брату, которого очень долго считали первым наследником, а старшему сыну. Пятнадцати лет.

Конфликт с предыдущим кандидатом молодой король, впрочем, выиграл быстро и убедительно. Благодаря двум фигурам. Второй был Ямада. А первая еще интересней, ибо иностранцы, сделавшие карьеру до самого верха, в мировой истории случались, а вот такие люди, как принц Пра Онг Лай - явление куда более редкое. Дядя Сонгтама по материнской линии. А по отцовской, судя по всему, сводный брат, потому что незаконный сын Белого принца. Как такое исходно оставили в живых - загадка. Помимо этого, принц всю жизнь встревал в какие-то неприятности, нарушал обычаи, срывал религиозные церемонии, ссорился - и дрался - не с теми людьми и спал с женщинами, на которых ему и смотреть-то не следовало (то есть с королевскими наложницами и наложницами первого наследника, например). Из тюрьмы в этой связи не вылезал. Но из тюрьмы, а не с того света.

Судя по всему, спасительным фактором была совершенно несиамская компетентность Пра Онг Лая во всех областях, к которым он прикладывал руку, и его же совершенно непридворная честность во всем, что не касалось чужих спален (кажется, государь Сонгтам, в конце концов просто плюнул на это обстоятельство и перестал пытаться вогнать дядюшку в рамки, в чьих бы постелях его ни заставали). В общем, к 1628 году, к смерти Сонгтама, он был третьим лицом в королевстве – и это было известно хорошо. А вот что он - на почве компетентности и общего интереса - чрезвычайно близко сошелся с Ямадой, не было известно почти никому, кроме покойного короля. Так что бывшего наследника подтолкнули выступить раньше, чем он собирался, а в час Ч гвардия повела себя совсем не так, как ждали...

Была некоторая резня... Было некоторое перераспределение капитала... Дальше все должно было успокоиться. Не тут-то было. Во-первых, у молодого короля была мама. Которая не вполне понимала, почему делами должен управлять тот самый сводный дядя, теперь уже военный министр, когда у сына есть она. В-третьих, был сам молодой король, который как-то быстро понял, что, переказнив некоторое количество людей и переделив их земли и должности, он может приобрести довольно много приверженцев и начать править без посредников (и, возможно, даже без мамы – но точно без военного министра).

В отличие от сиамских и голландских историографов того времени, я не думаю, что господин военный министр замышлял недоброе с самого начала. Первую половину своей жизни он был человеком резким, несдержанным и ценил сиюминутные удовольствия (включая удовольствие от хорошо сделанной работы) больше власти, а Сонгтаму был верен и в обстоятельствах, когда мог с легкостью и безнаказанно ему навредить. (Покойный король это, кажется, понимал и ценил.)

Но когда речь заходит о твоей голове, тут уж не только монах Варлаам читать научится. Переворот был опять быстрым, компетентным, и на этот раз почти - по сиамским меркам - бескровным. Головы лишился король - вместе с матушкой. Ямада в этом деле твердо держал руку военного министра.

А дальше - пишет хроника - было вот что. "В ночь новолуния Окья Сенапимок и Окья Пракланг приехали на лодке в резиденцию военного министра без сопровождения слуг. Военный министр настаивал, что нельзя оставить королевство без королевской защиты. После недавно умершего короля остались только маленькие братья. Военный министр опасался, что они не сохранят престол и страну. Нехорошо будет, если таким сильным государством станет править ребенок. Военный министр спросил Окья Сенапимока, что он думает о том, чтобы назначить кого-то из знати правителем Сиама. Когда принц достигнет совершеннолетия, он получит свой трон обратно."

Нашел, называется, кого спрашивать. Ямада пожал плечами и сказал - вам я верю, вы отдадите. Но вас не примут. Будет война и она не сулит нам всем ничего хорошего. Остальные - шакалы, их пускать нельзя, да и не сойдется знать на одном кандидате. Пусть корону берет старший принц, будьте регентом. Я же, как и вы, клялся Сонгтаму, что сохраню его кровь у власти, и намерен сдержать слово.

Вот с того дня между военным министром и командующим гвардией пробежала сиамская кошка.

Королем стал десятилетний старший принц. Вассальный король Лигора не признал его. Не очень понятно, что там произошло - у Лигора были большие сложности, чтобы не сказать война, с голландцами на побережье, да и не только с ними, так что король - а по сиамскому счету губернатор - мог просто застрять. С другой стороны, нестроение у сеньора - замечательный повод для самоопределения вплоть до отделения. Так ли, иначе ли, но военный министр направил туда войска - пять тысяч солдат и триста гвардейцев... под общим командованием Ямады. С приказом: умиротворить все к десяти адам и сесть самому управлять, потому что хватит с нас лигорского самовольства.

Что подумал Ямада о последовательности событий, неизвестно. Может быть, просто соблазнился властью. Может быть, решил, что с ресурсами целого государства под рукой, ему будет легче отстаивать свою точку зрения. Может быть, полагал, что ему стоит на время уехать из столицы и дать пыли улечься. Но вот о короле Лигора он явно ничего дурного не думал, потому что, добравшись до места и разнеся тамошнюю армию в прах, не казнил его и не отослал в столицу, а пожаловал земли и сделал членом своего совета - то есть поступил так, как и положено было в Японии времен гражданской поступать с приличным и вовремя сдавшимся противником. Противник оценил. Так что именно от лигорских служб Ямада узнал, что вскоре после его выступления военный министр атаковал японский квартал (истребить всех не получилось, часть отбилась и ушла по реке, но уж кого поймали, того зарезали, пола и возраста не разбирая), сместил короля (уложили в бархатный мешок и забили палками, чтобы не проливать королевскую кровь), взял за себя сестру короля - и мать сестры заодно - и провозгласил себя основателем новой династии под именем Прасата Тонга.

Ямада от таких новостей несколько рассвирепел и приказал поднимать войска - ему самому, может быть, и лучше было отсидеться в Лигоре, поди выковыряй его оттуда, но это значило бы, что младших детей Сонгтама убьют непременно. И он выступил. После чего в три дня умер от пустячной раны в колено. Все, кто писал об этом, более или менее согласны, что причиной смерти был яд, и расходятся только в том, кто и как его подал. Его люди некоторое время держались, потом отступили через границу в Камбоджу. Самая серьезная угроза новой династии была устранена.

(Надо сказать, что государь Прасат Тонг на Ямаде и предшественнике останавливаться и не подумал – узурпировать, так уж качественно, а иначе не стоит и заводиться. Так что проезжие голландцы и годы спустя имели возможность наблюдать следующие живые картины:
«Вскоре после того я видел ужасное зрелище, страшнее которого я не видел за все время путешествий. Король остался при своем, что его дочь, как уже сказано, отравлена, хотя не знали наверняка и не могли кого-нибудь обвинить в этом; однако хотели расследовать дело, и началось ужасное и несправедливое следствие. Следуя обычаю, король велел позвать ко двору некоторых важных господ как бы по тому или иному делу, и, когда они приходили, их бросали в тюрьму. И таким образом много невинных мужчин и женщин попало в тюрьму, почти исключительно высокопоставленные лица. За городом Аютия в открытом поле было вырыто несколько четырехугольных ям, шириной приблизительно в 20 футов, их наполнили доверху древесным углем, и приставленные в ним солдаты разожгли уголь и раздули огонь. Сюда в сопровождении солдат привели нескольких осужденных с завязанными назад руками; здесь им развязали руки. Потом поставили их ноги в сосуды с горячей водой, чтобы размягчить отвердевшую кожу на подошвах, после чего слуги очищали ее ножами. Когда это было сделано, их передали различным господам, офицерам и языческим священникам, которые предложили им добровольно признаться в своей вине; но так как они отказались, то их присудили к испытанию огнем и передали солдатам. Они заставили этих несчастных бедных людей пробежать босиком по раскаленным углям, которые раздули к тому времени. Когда это привели в исполнение, то осмотрели их ноги, и тех, у кого ноги были повреждены, объявили виновными и снова связали. Но никто не смог пробежать неповрежденным, и всех, кто должен был подвергнуться этому несуразному и жестокому наказанию, уже считали мертвыми и не ожидали иного исхода, хотя многие из них (как бы желая счастливо перебежать) с исключительной быстротой перебегали через огонь. Многие падали, и хорошо, если им удавалось выкарабкаться с тем, чтобы их потом убили; и не было никого, кто бы протянул им руку, что было запрещено под страхом жестокого наказания. И я видел, как некоторые таким образом поджарились и сгорели живьем.» (Ян Стрейс. «Три путешествия По Италии, Греции, Лифляндии, Московии, Татарии, Мидии, Персии, Ост-Инду, Японии и различным другим странам, 1647-1673»)

Под это конкретное расследование убили что-то около тысячи человек. Дело было, конечно, не в паранойе, а в желании покончить с остатками старого королевского рода и раз и навсегда объяснить местной знати, что вопрос о том, кто тут правящая династия, закрыт и больше кандидатов нам не надобно.

Что отдельно примечательно, в соответствующих советских книгах по истории Таиланда Прасат Тонг фигурирует как король-реформатор, собиратель страны и борец с феодальной реакцией, а Ямада, соответственно – как воплощение этих самых сил феодальной реакции, что, в определенном смысле - правда.)

*Часть третья, экономическая*

Как мы уже писали, отношения между Японией и Сиамом стояли в те времена самые сердечные, торговый оборот рос, рос и рос, поскольку помимо оленьих шкур – стратегического сырья, между прочим – селитры и качественного пороха Сиам мог предложить доступ к товарам из Индии и Персии. Вот сиамский рис Японию не интересовал – рис и пшеницу она сама экспортировала в те годы в таких объемах, что, например, Филиппины, просто стали зависимы от японских поставок.

Так чего же ждал новоиспеченный король Прасат Тонг, громя «японский город»? А ничего он не ждал. Была уже одна резня – при его предпредшественнике, после гвардейского мятежа. Был также интереснейший инцидент во время войны в Камбодже. Государь Сонгтам казнил некторое количество японских купцов и контрабандистов, которые возили камбоджийцам оружие и все такое прочее – и написал сёгуну Хидэтаде письмо с извинениями. Тут же получил ответ, что дело понятное, торговец – такая тварь, что всюду выгоду ищет, и если какой торговец в поисках выгоды помогает мятежникам, то оторвать ему голову и забыть, а отношениям между странами такое повредить не может.

И потом, кто они такие, эти убитые? Беженцы – с проигравших сторон трех войн, христиане, безродные авантюристы. Кого вообще интересует судьба такой мелочи и сволочи?

В общем, Прасат Тонг никаких вредных последствий не ожидал. И был, сами понимаете, основательно неправ. Потому что это что ж начнется, если всякий варварский царек-узурпатор станет убивать уроженцев Присолнечной просто ввиду сиюминутной политической выгоды – и даже извинений не слать? Это начнется полное безобразие, пресекать такое лучше на корню.

На относительное счастье Прасат Тонга, в Эдо к тому времени сидел параноик Токугава Иэмицу. У Иэмицу были некоторые планы на те самые Филиппины (в связи с аналогичным инцидентом; не реализовавшиеся, увы, из-за восстания в Симабара) – и до Аютии у него пока не доходили руки. Поэтому сёгунская канцелярия просто отписала Прасат Тонгу, что он, небатюшка, не король, а вор и самозванец, и людей торговых и военных подло и предательски истребил, и никакой торговли с таким образцом морального падения быть, конечно, не может – и пошел ты вон на всех морях, встретим – потопим.
С «потопим», конечно, могли возникнуть некоторые сложности, в виду состояния флота и запрета на строительство больших кораблей – с другой стороны, под рукой был союзный голландский, в общем, как-то бы управились.

И дальше так оно и пошло: Прасат Тонг пишет письма. Нет ответа. Шлет посольства - шесть штук. Нет ответа. Пытается посылать торговые корабли явочным порядком – их в лучшем случае заворачивают обратно. Извиняется перед японской колонией и зовет ее назад (и кто-то даже возвращается) – нет ответа.

В 1636 Иэмицу закрывает Японию для иностранцев. Вернее, как закрывает... на цепочку. Щель остается – голландцам, китайцам, корейцам, айнам и жителям Рюкю торговать по-прежнему можно, в разных специально отведенных местах. А Сиаму – зась. Страна нон грата. Причем, китайским купцам товары из Сиама возить разрешено. Голландским купцам товары из Сиама возить разрешено. А местным – нельзя.

И так продолжается оно десятилетиями, пока кого-то в Аютии не осеняет идея. Китайцам – можно. Так в чем дело? Снаряжаем корабли, комплектуем команду почти исключительно китайцами. Торгпреды тоже будут китайские – что, у нас китайцев мало? А товар – королевский и частновладельческий, наш. Ну и парочку наших чиновников для порядка. Заметят? Кто их там заметит? Мы для этих японцев все на одно лицо.
Заметить их конечно же заметили. Но прошло 30 лет. Иэмицу умер. Прасат Тонг умер. Эмир, ишак... В общем, в Эдо решили, что такой маскарад является серьезной потерей лица для Сиама, а чести Японии не угрожает. Ну и ладно. А разрешения мы им все равно не дадим, это дело принципа. Пусть дальше притворяются. И они притворялись еще сто лет, до самой гибели королевства Аютия.

А Ямада Нагамаса стал героем пьес и романов (где разъезжал на ненавидимых им слонах), персонажем нравоучительных текстов (сугубо положительным и высокоморальным), воплощением сил реакции и предметом тщательного изучения со стороны кладоискателей. Вошел в историю. Хотя собирался в совершенно иные места.

the end

https://www.facebook.com/molchalivayatvar.antrekot/posts/2654972011449138
 

My armor is contempt.
IP записан
 
Ответ #18 - 11/02/20 :: 5:21pm

Элхэ Ниэннах   Вне Форума
сантехник
Москва

Пол: female
Сообщений: 24767
*
 
Старая история о Линнее, собранная в целое
Это, собственно, одна большая ветвистая история, но рассказывать я ее буду по кусочкам. И с конца.

Вступление: О благодарности

Сравнительно недавно в Нагасаки поставили памятник Карлу Петеру Тунбергу. Шведу, ботанику, 1743 года рождения. Это второй памятник Тунбергу в стране. Первый, если я не ошибаюсь, датируется 1825.
Два памятника иностранцу, прожившему в Японии всего 19 месяцев - с лета 1775 по зиму 1776.
Но вообще-то, со стороны японцев это - сугубое небрежение. Они покойнику и большим обязаны.

А вышло дело так. В 1761 Карл Петер Тунберг, сын бухгалтера, поступил в Упсальский университет. А в этот самый год Карл Линней получил рыцарский титул за научные достижения. Уж не знаю, это ли поразило провинциала, или он просто любил науку, но он записался в группу Линнея, вскоре стал одним из его любимых учеников - и закончил университет с двумя дипломами по классам медицины и ботаники. И не просто так, а с дальним прицелом.
Каким?
Ученики Линнея разъезжались из Упсалы по всему свету - собирать и описывать растения. И не то аспиранту, не то руководителю пришло в голову, что на довольно большом расстоянии от Швеции, на востоке, лежит территория с уникальной и практически не описанной флорой. Япония. А не описанной, потому что страна-то закрыта. Христианам ходу нет. Торговать может только голландская Ост-Индская Компания. И персонал ее может состоять только из голландцев.
Но где пройдет олень, там пройдет ботаник, и где пройдет тюлень, там пройдет ботаник, а уж где пройдет голландец, там ботаник проедет со всеми удобствами.
И Тунберг поехал в Амстердам и завербовался на работу в Ост-Индскую Компанию. Врачом. И в этом качестве уехал в Батавию, ныне Джакарта. Где и просидел три года, оказывая разнообразную медицинскую помощь, изучая тамошнюю флору и тамошнюю фауну (последнюю - куда внимательнее, чем хотелось бы) - и осваивая языки. Голландский, разнообразные пиджины на его основе, ну и японский, сколько можно.
А потом подписал новый контракт. Уже в качестве "голландца". Станционным врачом на базе Дедзима в Японии. А станционному врачу, граждане, положено по штату участвовать в ежегодной даровозительной поездке в Эдо. За тысячу километров. В медленной и торжественной государственной поездке. Через пролив и по всякому разному рельефу. Это ж сколько и чего можно собрать...
Тунберг, собственно, и собрал. И отклассифицировал. И вернулся. И опубликовал. И сменил к тому времени покойного Линнея на посту профессора. Но это уже другая история.
А пока что - памятник-то за что?
У изоляции есть свои неприятные стороны. Особенно, если изоляция непрочная - и если ей предшествовал период интенсивных контактов. Это как с ящиком Пандоры, бедствия выпустили, а лекарство прищемили. Вот с Японией так и вышло. Господа европейские путешественники завезли туда сифилис. И распространился он в Японии, как лесной или даже городской пожар. А вот новые методы лечения через бамбуковый занавес уже не просочились.
Лечили сифилис разнообразными препаратами на основе женьшеня - но женьшень был продуктом импортным и дорогим, да и помогал не очень. Так что веселый квартал в столице местные жители из "деревни падающих цветов" переименовали в "деревню падающих носов", а знаменитый врач Сугита Генпаку утверждал, что три четверти его пациентов были больны сифилисом.
И вот в эту ситуацию и вошел Тунберг. Ну ботаника-ботаникой, а клятву Гиппократа-то он тоже давал всерьез. Поэтому Тунберг не только принялся сам лечить сифилис по методу Ван Свитена (раствор сулемы и винного спирта), отрывая время от ботанических штудий, но и обучил этому методу всех японских врачей, до которых смог дотянуться. Информация поползла, через некоторое время была издана книжка "Комо хидзики" ("Записки о голландских секретах") - и эпидемию удалось относительно застопорить. В довершение всего, Тунберг во время своих не вполне легальных ботанических рейдов по окрестностям Нагасаки умудрился откопать там... женьшень. О чем, как честный человек, и доложил. Самого Тунберга это открытие не очень вдохновило - он больше местной растительностью интересовался - но вот японские власти и японские медики были просто счастливы.
А уж как радовалось население Нагасаки и столицы - особенно определенная его часть...
Так что ботаник уехал, стал профессором, кавалером всего, дворянином, академиком - и так и не узнал, что в Японии голландский доктор Сунперупей сделался персонажем легкомысленных и непристойных повестей, романов и уличных картинок. Автором иллюстраций к одному из таких романов был Хокусай.
Согласитесь, два памятника - это мало.

О превратностях научной переписки
или драконы, якуты, ундер-лейтенанты и все, все (то есть, абсолютно) все.
с двумя лирическими отступлениями

В те далекие времена биологов на свете было мало и расстояния от биолога до биолога часто измерялись тысячами километров. Поэтому было у биологов в обычае радовать коллег, посылая им образцы того, чего у этих коллег водиться не могло, соответственно, в расчете на то, что коллега тоже расщедрится на какой-нибудь саженец или сколопендру маринованную зеленую. Или синюю. Лучше синюю.
Когда Даниэль Соландер прислал Джону Хантеру нескольких электрических угрей, Хантер, по свидетельствам современников, "на радостях сплясал джигу... так хорошо и полно они сохранились".
И конечно же, Тунберг не мог не подсоединить Японию к уже существовавшей "каминной сети".
Вскоре после его отъезда, его коллеги-врачи Кацурагава Хосю и Накагава Дзюнан начали получать бутыли с разными заспиртованными разностями - и, конечно, встречные заказы. Частота обмена - примерно раз в год.
В историю японской науки подарки Тунберга не попали, остались курьезами. Зато угодили в историю японского искусства. Поскольку заспиртованная южноафриканская ящерица-дракончик, вот она тут,
https://68.media.tumblr.com/…/tumblr_oguc1zZGel1vbp175o1_50…
так потрясла воображение японцев, что каждый приличный человек считал своим долгом ее нарисовать. Сами препараты революцию Мэйдзи не пережили, а вот рисунки кисти Моришимы Чюрё и Сатаке Шозана - вполне.

Впрочем коллеги-врачи и этим результатом были вполне довольны. А уж как доволен был Тунберг обратными перевозками, это и в сказке не сказать. Хотя вырастить чай в Швеции у него все же не получилось, как и у Линнея до него.
И продолжалась эта идиллия с перерывами довольно долго.
А потом счастье кончилось самым неожиданным образом.

Тревожная музыка.
Надпись: "а в это время"
Обрыв.
Надпись: "несколько ранее"
В декабре 1782 года из рыбацкого порта Широко вышла рейсом на Эдо конструкция по имени "Шинсё-мару" с грузом риса, дерева, тканей и прочих радостей, собранных в виде налога. На борту - капитан Дайкокуя Кодаю, штурман Исокити, трое приказчиков и двенадцать человек матросов.
И тут ударил шторм. Мачту потеряли, палубный груз потеряли, как не потонули - непонятно. Земли не видно, гор не видно. Вокруг сплошной океан.
Починились как-то. Идут себе. День, два, неделю, месяц, два, уже по календарю лето вокруг, а снаружи никакого лета - холодно и град.
Риса на борту много. Ловили рыбу, собирали дождевую воду. Началась цинга.
В общем, угодили в течение Куросио.
Через месяц увидели птиц.
А еще через пару дней вынесло их буквально в остров Амчитка Алеутского архипелага. А там алеуты, соответственно, живут, и русские охотники нерпу бьют. А за ними должен прийти корабль. Нужно подождать. Стали ждать и жить, на морского зверя охотиться. Семеро, однако, померли. Корабль - "Апостол Павел" - пришел только в сентябре 85. Да там же и разбился.
Ну, на острове народ, какой ни возьми, был крепкий. Решили, сами будем выбираться. И за два года из обломков двух кораблей сладили-таки нечто плавучее. И в августе 1787 добрались до Нижне- Камчатска. Приняли их там хорошо, а вот зима вышла очень тяжелая. Голодали все и еще трое умерли.
К лету шестеро выживших японцев и 15 русских двинулись вглубь материка. Охотск-Якутск-Иркутск.
До Иркутска добрались зимой 1788.
И обнаружили, что им там есть, с кем поговорить.
Дело в том, что «Шинсё-мару» была не первым японским кораблем, попавшимся течениям в неудачное время. В ноябре 1744 из порта Сай на Хонсю рейсом все туда же в Эдо вышло новенькое судно «Муцу Тага-мару» с 17 членами экипажа на борту.
Попали в шторм, потеряли мачту и парус, и носило их до мая 45, а там вынесло к острову Оннекотан, где уцелевших десятерых японцев (один вскоре заболел и умер) и подобрали сборщики ясака.
Оттуда их переправили в Большерецк, а потом в Якутск. Еще в Большерецке все они выразили желание перейти в российское подданство, были крещены и получили имена, отчества и фамилии. Так что, если читаете вы где-нибудь в отчетах о сибирских делах «Иван Татаринов» или «Филипп Трапезников», то это вообще-то бывшие совершенно бесфамильные Коскэ и Санскэ с Шимокиты.
И новокрещеных подданных тут же приставили к делу. Постановлением Сената пятерых отправили в Петербург, а четверо были оставлены в Якутске с приказанием... открыть там японскую школу. Потому что раз соседи есть, значит запас переводчиков должон быть и лучше - поближе. Мало ли, что страна закрыта, это дело преходящее. Юмор ситуации заключался в том, что в Якутске на тот момент не было никаких учебных заведений вообще. За год до того закрылась по безденежью церковная школа, а якутская навигацкая школа, заведенная под вторую экспедицию Беринга, приказала долго жить еще в 1744 (и воскресла только в 1765). Так что, хочешь учиться – учи японский. И пошел первый набор. Результатом Сенат остался доволен, в конце 53 года преподаватели якутской японской школы были пожалованы чином коллежского переводчика, то бишь ундер-лейтенанта. Престиж школы взлетел до небес и остался там – это в европейской России чин был, хоть приятный, да небольшой, а за Уралом, где маиоры ходили в царях, богах и героях, а случались и воеводы из поручиков, подпоручик был крупной птицей чрезвычайно яркого пера.
Потом школу перевели в Илим, потом в Иркутск, дослали преподавателей из Петербурга и стало благорастворение – 7 учителей, 15 учеников набор. Основное занятие в отрыве от учебного процесса – составление «Лексикона российско-японского». Первое издание – 101 страница, 997 слов. А вот на каком языке преподавали в школе – до сих пор для всех загадка. Потому что учились там как на подбор якуты, да сколько-то казачьих детей, да дети самих преподавателей. А с русским языком на данной территории было плохо – даже те, кто знал, забывали. Вот и получается, что преподавание могло идти либо на якутском, либо на японском. Передовая методика, однако.
В общем, когда Дайкокуя Кодаю и его спутники добрались до Иркутска, два человека из экипажа «Муцу Тага-мару» были еще живы. И живы были, и буквально кишели по всей восточной Сибири их ученики. И все, как один – говорят по-японски.
Но в преподавателях лучше держать тех, для кого язык родной, не так ли? И потому иркутский генерал-губернатор Иван Алферович Пиль немедленно команду «Шинсё-мару» припряг к преподаванию – 10 медных монет в день и пенсион. Но капитан Дайкокуя Кодаю не хотел преподавать японский. Он хотел домой. И нашел себе поддержку, потому что еще один человек хотел домой. Только не к себе домой, конечно, а домой к Дайкокуя Кодаю. В Японию.
А дело было в чем, а дело было в том, что в Тигиле к японцам присоединился сопровождающий, местный исправник, поручик Адам Кирилыч Лаксман, который решил проводить их до Иркутска. Помимо деловых, были у исправника личные соображения. Он хотел повидаться с отцом, государевым путешественником по минералам, Кириллом Лаксманом. Впрочем, Кириллом тот был достаточно относительным.
Итак:

Лирическое отступление номер один: об особенностях пастырского призвания в условиях сурового климата

В 1737 году в Нейшлоте, в Финляндии, родился Эрик Густав Лаксман. Отец его был не очень удачливым но исключительно многодетным торговцем. Эрика отправили учиться в богословскую гимназию, в Борго. Потом он собрался в университет, но проучился всего год – отец умер, семью нужно было содержать – и Эрик бросил учебу и стал сначала помощником пастора, а затем и пастором. Именно по духовной линии и занесло его в Петербург – там он пасторствовал, преподавал естественную историю, подружился с Миллером – и искал себе полномерный приход. А надо сказать, что через 10 лет после его рождения Демидовы преподнесли государству свои алтайские заводы. Территорию эту требовалось поднимать, нужны были специалисты, специалистов часто приходилось выписывать из-за границы, были они, в основном, протестантами... и кто-то же должен был окормлять их духовно. В общем, получил Эрик Густав Лаксман направление в немецкий приход Колывано-Воскресенских заводов. В город Барнаул. Повторяю – в Барнаул. На дворе 18 век. Прихожан – человек 50, они размазаны по заводам, как масло по шотландскому тосту и духовные проблемы свои решают исключительно самостоятельно и, в основном, методом праотца Ноя. Как тут быть пастору? Конечно, можно было приложить некоторое усилие и спиться. Но Лаксман поступил иначе. Он написал Линнею. И в город Барнаул пришло письмо. Большое письмо. Очень большое письмо. С подробными инструкциями: что собирать, как собирать, как классифицировать, как сохранять и пересылать, что является объектом первоочередного интереса...
Лаксман письмо прочел, к сведению принял – и занялся делом. Он объездил все. Он открыл горячие источники рядом с Байкалом. Он создал при доме сад и выращивал там местную растительность, которую затем собирал, препарировал и отсылал. Он завалил Стокгольмскую академию наук гербариями и образцами (членство в академии, две медали от короля Густава). Он завалил Российскую академию наук всем. Причем в двух экземплярах, второй шел в императорский кабинет. Когда он занялся насекомыми, барнаульское общество окончательно решило, что пастор спятил. Пастор и ухом не повел. Результат – две, естественно, коллекции по 358 экземпляров в каждой и труд по энтомологии Сибири.
Попутно он собирал метеорологические данные и – за полным отсутствием аппаратуры – научился делать термометры и барометры, за которыми немедленно начали выстраиваться очереди.
Впрочем, после того как пастор нашел уголь на реке Томи, в сумасшедшие его стали записывать менее охотно.
В 1769, по истечении контракта, он вернулся в Петербург. В 70 – стал членом академии наук, занимался химией, исследованием русского севера. В 80 получил назначение «помощником главного командира Нерчинских заводов». И начал копать. А накопал много – например, «лазурная» комната в царскосельском дворце – из открытого им месторождения лазурита. В 84 Лаксмана назначили «минералогическим путешественником» при кабинете императрицы.
И в том же году вышла еще одна история. С самого начала своей сибирской карьеры Лаксман вошел в жесточайший конфликт с местной стекольной промышленностью. Сил его не было смотреть, как стекольщики изводят леса на поташ, когда под рукой есть куда более дешевое и «экологически чистое» минеральное сырье, которое он сам же и нашел. Бился Лаксман, бился, а в 84 сговорил-таки Баранова, который русско-американская компания, на строительство завода. Баранову нужна была стеклотара – с индейцами спиртным торговать, а Лаксману – вещественные доказательства того, что метод его годится в дело.
«1784 год сделался решительным по введению минерально-щелочной соли. Именно я в этом году я с Барановым учредил завод у Тальцинска, 40 вёрст выше Иркутска, недалеко от Ангары. Там употребляется для плавки стекла из песка и кварца лишь горькая и глауберова соль (по-монгольски - гуджир из Анги, Баргузина и Селенгинска).»
Стекло с глауберовой солью не только не уступало старому – оно его сильно обгоняло и по ттх, и по насыщенности цвета. Так что заводик этот простоял до середины 20 века, пока не попал под затопление.
А Лаксман, естественно, на этом не остановился, а продолжал ездить, исследовать и копать.
Базой своей он избрал Иркутск. Прибывшие туда японцы немедленно оказались в зоне внимания.
Лаксман хотел в Японию. Лаксман очень хотел в Японию, поскольку, во-первых, считал, что Тунберг обработал и описал разве что десятую часть того, что там водится, а во-вторых, Япония тогда была крупным экспортером меди – и Лаксман не очень понимал, почему эта медь должна полностью доставаться голландцам.
Так что у капитана Дайкокуя Кодаю появился сильный и очень упрямый союзник.
После того, как Кодаю подал второе прошение о возвращении домой, Пиль снял их с довольствия – оставалось кормиться уроками. Но Лаксман задействовал все свои связи – и 15 января 1791 они с капитаном выехали в Петербург. Добирались месяц с небольшим, в дороге Лаксман заболел и проболел несколько месяцев. За это время, там, в Иркутске, два члена экипажа, Сёдзо и Синдзо приняли христианство, став, соответственно Федором Степановичем Ситниковым и Николаем Петровичем Колотыгиным. Дорога обратно им была закрыта.
В мае императрица перебралась в Царское село. За ней стронулись и Лаксман с Кодаю. В конце концов, они получили повеление прибыть во дворец – Дайкокуя Кодаю даже сумел приготовить одежду с фамильным гербом. Императрица выслушала рассказ о скитаниях благосклонно, несколько раз повторяла – «Бедняжка». Затем заключила: «Ну, хорошо, раз надумали ехать, ждите со спокойной душой». На том вполне гоголевская аудиенция и закончилась.
Затем Кодаю был приглашен наследником Павлом, его принимали также члены правительства. Смотрели спектакли, астрономическую обсерваторию, музеи, библиотеки, сиротский приют. Кодаю некоторое время читал лекции в Петербургском университете о японских нравах и обычаях, составлял карты Японии.
А Лаксман, тем временем, готовил экспедицию.

Лирическое отступление второе или особенности русского фольклора

Было у Александра Сергеича Пушкина такое лицейское шуточное стихотворение:
Ах, скушно мне
на чужой скамье.
Все немило,
Все постыло,
Кюхельбекера здесь нет.
Все скамейки, все линейки
О потере мне твердят.

Естественно, во всех источниках указывается, что это – переделка народной песни «Ах, скучно мне на чужой стороне!» В свое время, филолог В. Константинов выяснил, что песня эта была опубликована в Москве в 1796 году именно как народная. Однако потом японскому учёному Накамуре Ёсикадзу удалось разыскать более раннее издание песни в сборнике... 1791 года.
А причем здесь, спрашивается, японские ученые? Дело в том, что в Царском селе Лаксмана и его японского протеже поместили... в оранжерее (видимо, не нашлось более подходящего места). Ну а фактически они жили в доме смотрителя царских садов, Осипа Буша. Его жена, София Буш, приняла в судьбе Кодаю живейшее участие и – по его словам – написала для него песню, в которой он мог бы излить свою тоску. Песня эта немедленно стала модной в северной столице, а, по возвращении Кодаю, эпидемия поразила и Японию – это при том, что подробности самого дела оставались в Японии государственным секретом до середины 20 века, когда наконец и был опубликован сделанный Кодаю отчет. Но поэзию, как известно, не задушишь, не убьешь - и "песня Софьи" (в переводе, естественно) гуляла по Японии тоже как "фольклор", поскольку прямо указывать на ее происхождение какое-то время было опасно.

"Ах, скучно мне на чужой стороне…" Песня Софьи Буш.

Ах, скучно мне
На чужой стороне!
Всё немило,
Всё постыло.
Друга милого нет,
Друга милого нет,
Не глядел бы я на свет.
Что, бывало, утешало,
О том плачу я.

Запись Кодаю

Аха сукусино мэня
Нацудзой суторонэ
Фусэнэмиро
Фусэппосутэро
Доругамэрованэто
Доругамэрованэто
Нэгирэдэрабу янасиуэта
Титоппиваро утясэро
Отому пурати я.

Перевод Кодаю

А-а тайкуцу я
Варэ хито-но куни
Мина-мина таному
Мина-мина сутэмай дзо
Накасэнай дзо-я
Омаэката
Накасэнай дзо-я
Омаэката!
Мимуки-мо сэйдэ
Атира муку
Урамэси-я
Цурамэси-я
Има-ва наку бакари.

Обратный перевод

Ах, скучно [мне]
На чужой стороне!
Всех, всех прошу:
Не покидайте [меня]!
Какие же вы бессердечные,
Какие же вы бессердечные!
Даже не посмотрите
[На меня],
отворачиваетесь
в сторону.
Как горько, как тяжело!
И сейчас [остаётся]
Только плакать.

Так вот, снаряжает Лаксман экспедицию. И, естественно, собирает информацию о Японии. А кто у нас там последним бывал? Понятное дело, Тунберг. Причем, к тому времени, его доклад, сделанный по приезде, уже успели не только доставить в Россию, но и перевести и опубликовать. «Подлинные известия о японцах, читанные в Шведской Академии.» Перев. В.Зуев. - Нов. ежем. соч., 1787, ч.17, ноябрь, с.32-55.
Но зачем Лаксману перевод Зуева, если он сам прекрасно читает по-шведски – и как раз мог успеть получить свежевышедший четвертый том отчетов Тунберга о поездке в Юго-Восточную Азию. Как раз японский том. И успел. И прочел. И, в числе прочего, вычитал там два имени. Кацурагава Хосю и Накагава Дзюнан. И узнал о том, сколь охочи эти двое до образцов и прочей ботанической и биологической разности. Как не порадовать коллег? Особенно если один из них – личный врач сёгуна. А потому озаботился Лаксман заготовить для них письма – и ящики всяких саженцев.
Губернатору Пилю отправлен был императорский указ «Об установлении торговых отношений с Япониею». Так что, пока Кодаю добирался обратно, в Иркутске уже начали готовиться. Возглавил экспедицию Адам Кирилыч Лаксман. А Лаксман-старший тоже собирался в Японию, но попозже. Первым пунктом в планах у него стояла экспедиция в Среднюю Азию – а уж потом, из Бухары, он полагал направиться на Дальний Восток. Но до Бухары он не доехал. Умер в дороге в январе 96 где-то под Тобольском и через два месяца был выключен из состава Академии Наук по единственной уважительной причине...
А капитан Кодаю благополучно добрался до Иркутска, попрощался с товарищами по команде-христианами, которым путь домой теперь был закрыт, и, вместе со штурманом и матросом отправился в Охотск. Добрались в августе, отплыли в сентябре, двухмачтовик «Екатерина», 41 человек экипажа, если считать с японцами.
А в октябре увидели побережье Хоккайдо. Вошли в бухту Нэмуро, списались с местным князем. Получили разрешение построить казармы на берегу и ждать там, пока не придет ответ из Эдо. А ответ заставил себя ждать. Кончилась осень, прошла зима, наступила весна, умер в апреле от цинги матрос Коити – от экипажа остались только капитан со штурманом, да двое русских чиновников в Иркутске. И тут приехала японская комиссия.
А задержалась она, потому что в Эдо была паника.
А паника там началась сразу по нескольким причинам.
Во-первых, никто не знал, что делать с ситуацией как таковой. Прибыл непрошенным посол от соседа сверху, от очень большого соседа сверху – и прецедентов такому делу нет. Чего они хотят? Как с ними положено обращаться? Как вообще положено действовать в такой ситуации? И чем они удовлетворятся – так, чтобы, конечно, и Японии себя не уронить, и страну не открыть, но и гостей не спровоцировать?
(Надо сказать, что с четким пониманием целей экспедиции и на российской стороне было невесело. Один из устроителей – знаменитый купец Шелихов – хотел увеличить объем торговли с Японией (да, именно увеличить, потому что фактически торговля уже шла, через айнов - но очень тонкой струйкой.) Лаксмана-старшего интересовали, скорее, научно-политические цели, а торговля, с его точки зрения, могла подождать. Ее Императорское Величество вообще не очень верила в успех всего предприятия и считала, что какой-нибудь клок какой-нибудь шерсти – это уже хорошо. А Адам Кирилыч Лаксман, начальник искпедиции, явно полагал своей первоочередной задачей накопление информации. Чем и занимался – упоенно составлял карты, добывал образцы, собирал сведения.)
Второе обстоятельство – дипломатическая переписка. Вернее, характер оной. Письмо, направленное Адамом Лаксманом (и написанное, естественно, по-японски) из Эдо отослали обратно, с заявлением, что прочесть его совершенно невозможно. И дело тут было не совсем в переводчике. Писал это письмо Егор Туголуков, один из лучших учеников иркутской школы. Теперь вспомните, пожалуйста, кто в этой школе преподавал. Моряки с разбитых кораблей. Как вы думаете, какова вероятность встретить на борту торгового судна человека, получившего классическое «китайское» образование? Именно. Преподаватели учили будущих переводчиков тому языку, который знали сами. А теперь представьте себе, в какое состояние пришел бы российский МИД, неожиданно получив от могущественного и не очень понятного соседа торгово-дипломатическую увертюру, написанную на свободной, можно сказать, идиоматической фене? (Учитывая социальную стратифицированность тогдашнего японского, разница между подобающими случаю формами речи и теми, что употребил Туголуков, была именно такой.)
Что это? Ошибка коммуникации? Оскорбление? Как на такое ответить, чтобы не создать опасный прецедент? Нет уж, ну их к тэнгу – лучше сделать вид, что не поняли.
А кроме того, непонятные визитеры привезли частные письма и частные же подарки. Ну Накагава к тому времени умер, а Кацурагава-то был вполне жив и по-прежнему числился лейб-медиком. Особа, имеющая доступ к сёгуну. А ему без марки такие листочки шлют. Да как они вообще о нем узнали – от Кодаю-то и его спутников никак не могли, не было у Кодаю знакомых на таком уровне... Да что ж это такое, это закрытая страна или проходной двор?
Кацурагава, естественно, никому ничего объяснить не мог, потому что сам ничего не понимал.
Ему не особенно поверили, но приставили к дипломатической миссии - поскольку он и так уже был "заражен".
А еще нужно было решать, что делать с капитаном Кодаю и его спутником. Но это могло подождать.
Итак, дипломатическая миссия прибыла, в Нэмуро прибежал гонец – и Адам Кирилыч, согласно инструкции, перегнал «Святую Екатерину» в Хакодатэ. Был представлен местному князю, подарил ему портрет императрицы, а 21 июня встретился, наконец, с японскими контрагентами (в подарок императору были привезены два больших зеркала и два термометра.)
А японские контрагенты, наконец-то нашли подобающий прецедент. Лет за 20 до того присылал к ним посольство с подарками тогдашний правитель Кореи. Посольство не приняли, подарков не взяли, однако, разрешили корейцам торговать в Нагасаки. Чем не решение?
Так что японские дипломаты поблагодарили русских за возвращение кораблекрушенцев, подарили три меча, сто мешков риса и объяснили, что торговый или какой еще договор здесь заключить никак невозможно, потому что, согласно закону, от иностранных представителей документы нигде, кроме как в Нагасаки, принимать нельзя. Если хотите, мы выпишем пропуск в Нагасаки – для этой миссии или для любой другой. Адама Кирилыча это, в общем, устроило (императрицу это тоже устроило, по результатам экспедиции Лаксмана-младшего произвели в коллежские асессоры, то бишь, в те самые маиоры), так что, получив необходимую табличку, он сдал спасенных японским чиновникам и отбыл. Вторая экспедиция, однако, безнадежно задержалась из-за смерти Лаксмана-старшего, потом об этой идее вообще забыли, но бумаги не пропали и через десять лет пропуском воспользовалась миссия Резанова (лучше бы она этого не делала).

А что же делать со спасенными? С одной стороны, Кодаю и Исокити нарушили запрет сёгуна Иэмицу на мореплавание, причем, нарушили дважды – когда уплыли и когда вернулись. С другой, нарушили они его не своей волей, а непреодолимой силой обстоятельств. С третьей, если уж иноземцы проявили такое человеколюбие, то нехорошо отвечать на него неблагодарностью. С четвертой, с пятой... Капитана и штурмана долго и подробно опрашивали. Записи вел Кацурагава Хосю.
В октябре 93 их привезли в один из дворцовых садов или садовых дворцов Эдо – и опять расспрашивали о России. Сёгун Иэнари присутствовал за ширмой.
"…В 18-й день 9-й луны 5-го года Кансэй, то есть в год Быка младшего брата Воды в помещении Фукиата о-мономи были приняты в присутствии сёгуна капитан корабля "Кумиясу-мару" Дайкокуя Кодаю и матрос Исокити (…)
Что бы их ни спросили, они подробно на всё отвечали, в их ответах не было ни малейшей лжи, поистине это было что-то необычное, неслыханное со времён глубокой древности (…)
Вопрос. Как называется место, куда раньше всего прибило ваш корабль?
Ответ. (после рассказа о первом периоде пребывания в России — Ред.). Там (в Иркутске) необыкновенно холодно. Если между частями одежды окажутся щели и высунутся уши или нос, то они становятся твёрдыми как камень, и если после этого вернуться в дом, то от тёплого воздуха они тотчас же отваливаются. Выдающиеся части лица и щёки и тому подобное выпадают, как будто выколупанные. Если смазать (обмороженные) места сливочным маслом, сдобренным гвоздикой и корицей, то они залечиваются. При сильном обморожении отпадают даже руки и ноги.
(…) В то время императрица находилась в месте, называемом Хэтикору. Меня быстро вызвали туда. Вначале я смутился, потому что там набилось множество важных чиновников, а трон слева и справа, как гряды облаков, окружали придворные дамы. Однако один сановник (…) взял меня за руку и привёл пред лицо императрицы. Он меня научил, чтобы я положил одну руку на другую и выставил их вперёд. Я так и сделал. Тогда императрица соизволила протянуть руку и слегка дотронуться кончиками своих пальцев до моей руки. А меня научили, что я должен три раза приподнять и лизнуть руку, и я так и сделал. Говорят, что там таков этикет, когда впервые получаешь аудиенцию у императрицы. На мою просьбу о возвращении на родину я быстро получил согласие(...)
Вопрос. Говорят, что на дворцовых воротах имеется статуя императора Петра, возродившего Россию. Удалось ли увидеть её?
Ответ. Статуя Петра установлена на усыпальнице. (…)
Вопрос. Говорят, что в Москве есть большая пушка. Удалось ли увидеть её?
Ответ. Я видел такую пушку, что когда влезешь в её ствол и ляжешь на спину, то противоположной стенки можно только чуть коснуться вытянутыми кверху руками (…) Там же есть большой колокол (…) Он так велик, что не хватает слов описать его (…) Он похож прямо на небольшую гору (…)
Вопрос. Табак там такой же, как здесь? Какие там трубки — глиняные или металлические?
Ответ. Табак там хуже, чем у нас, но называется также табако. Трубки есть и глиняные, и металлические, и каменные. Они берут кристаллом небесный огонь и прикуривают от него. Мы же от небесного огня трубки не закуривали, ибо считали, что это грешно. Когда нас спрашивали, почему, и мы говорили, что грешно, то над нами смеялись.
Вопрос. Говорят, что тех, кого обращают в христианство, сорок два дня обливают водой, а потом они, повернувшись назад, плюют и меняют имя. Говорят, что и при перемене имени тоже обливают водой. Видели вы это? Так ли это бывает?
Ответ. Да, как вы изволите говорить, при перемене имени, по-видимому, всех обливают водой.
Вопрос. Знают ли в той стране о Японии?
Ответ. Хорошо знают о чём угодно. Мы там видели книги, в которых подробно написана правда о Японии, видели географические карты Японии(...)
Так с самого начала и до конца отвечали они без запинки на вопрос за вопросом, и все, от государя до князей, были искренне довольны этим. Когда же закончился расспрос этих двоих, им поднесли прекрасного вина и прочего и разрешили удалиться (…)»
Удалиться – куда? Где держать таких опасных гостей? Да там же. Как уже было сказано, Кирилл Лаксман послал в подарок Кацурагаве Хосю и Накагаве Дзюнану множество саженцев и отростков. Кацурагава, естественно, немедля преподнес привезенное сёгуну – и было решено создать для иноземных растений новый ботанический сад у ворот дворца в Эдо. Так капитан Кодаю во второй раз в своей жизни застрял в правительственной оранжерее. Не знаю, пел ли ему там кто-нибудь.
Летом 1794 «Государь(...) считая поведение Кодаю и другого похвальным, приказал прежде всего выдать обоим как государеву награду по 30 рё, а затем выдавать ежемесячное пособие Кодаю по 3 рё, Исокити — по 2 рё (…) Кодаю и Исокити оба были благодарны, и радость их невозможно ни с чем сравнить.»
Домой, однако, обоим возвращаться запретили и рассказывать о России - тоже. Через некоторое время Исокити выпустили, а капитан провел в оранжерее несколько лет. Впрочем, тоже получил право свободного передвижения, женился, завел двоих детей – а его отчет о поездке, записанный Кацурагавой Хосю, стал своего рода самиздатовским бестселлером – официально такого текста не существовало, он распространялся в списках и опубликован был только в 1937. Умер капитан в почтенном возрасте 78 лет в том же году, что и Тунберг. Исокити пережил его на десять лет.
Федор Степановича Ситников (Сёдзо) оказался слаб здоровьем, по дороге в Иркутск сильно обморозился и после отъезда Кодаю прожил недолго – умер в 1796 и похоронен на Иерусалимском кладбище. А вот Николай Петрович Колотыгин (Синдзо) в Сибири освоился, женился на русской, стал преподавателем школы, соавтором нескольких книг – и титулярным советником, что по тем временам и местам было очень и очень неплохо.

А теперь вернемся к основной истории. Разобравшись с делами неотложными, чиновники бакуфу перешли к Кацурагаве Хосю и его опасным ботаническим связям. И потребовали отчета. И, конечно же, его получили. Сохранилась копия объяснительной записки, написанной братом Кацурагавы.
«В годы Мирной Вечности [Ан-ей 1772-81] в Киото приехал европейский врач Тунберг. Он происходил из страны под названием «Швеция», которая граничит с Россией. Стремясь завершить свою книгу по естественной истории, он добрался до самых наших земель. Когда останавливался он в гостинице Гэнзаэмона Нагасаки-я, брат мой Хосю-хогэн и врач из Якюсю Накагава Дзюнсё [sic!] вступили с ним в отношения учитель-ученик [ни слова о том, кто там был учителем, а кто учеником]. Он больше не возвращался, но отправился в другие страны. Его ученик, живущий в России, встретился с Кодаю и справился у него, знает ли он что-нибудь о моем брате или о Дзюнсё.»
В этом виде история приобретала понятный и естественный для японца смысл: иностранец учился у японских врачей мастерству, передал знания своим ученикам, а один из этих учеников, естественно, не пожелал пренебречь возможностью выразить почтение и благодарность учителям своего учителя и воспользовался оказией, чтобы преподнести им подобающие подарки.
Все соответствует принципам Кун Цзы и не содержит никакого криминала.
Власти, расспросив всех участников истории и начальника голландской фактории Гийберта Хемми, согласились с этим выводом, однако, приказали Кацурагаве все контакты с внешним миром прекратить. Связь учитель-ученик – одна из самых важных в этом мире, но связь император-подданный – важнее. И Кацурагава послушно прекратил. Вот так, по причине случайного кораблекрушения и чрезмерной предприимчивости бывшего пастора в биологической «каминной сети» стало одной ячейкой меньше. Хотя дракон в бутыли остался «драгоценностью дома».
Что сказал по этому поводу Тунберг, неизвестно. Карл-Петер Тунберг, как Кролик из «Винни-пуха», был очень вежливым существом. И когда в 1801 его избрали почетным членом петербургской Академии Наук, он прислал оной академии несколько тысяч разнообразных саженцев, в том числе и японского происхождения (чем поверг оную академию в страх и трепет, поскольку всю эту ценную растительность нужно было как-то обустраивать). И это была единственная месть, которую он себе позволил.

https://www.facebook.com/molchalivayatvar.antrekot/posts/2648200788792927
 

My armor is contempt.
IP записан
 
Ответ #19 - 11/02/20 :: 5:22pm

Элхэ Ниэннах   Вне Форума
сантехник
Москва

Пол: female
Сообщений: 24767
*
 
Примечание первое: О судьбе коллекции Линнея и о британских научных традициях

Жил да был в Норвиче мирный торговец шерстью по имени, естественно, Джеймс Смит. (Жил бы в Лондоне, звали бы Джоном, а в Норвиче - только Джеймс.) И было у него семеро детей. И, как и положено по законам сказки, младший вовсе был... ну, в общем, не ладилось у него с торговлей, так что 21 года от роду поступил Джеймс Эдвард Смит в Эдинбургский университет. Учиться на врача.
Почему в Эдинбургский? Потому что 18 век на дворе. Кто ж диссентера в Оксфорд или Кембридж пустит?
И, естественно, как попал молодой человек в университет, так и пропал. Столкнулся с линнеанской заразой и окончательно превратился в ботаника. Через год после поступления он уже сформировал общество по изучению и классификации местной флоры (результатом была четырехтомная "Флора Британских островов").
Потом перебрался в Лондон, потом основал Линнеевское общество, потом преподавал ботанику и зоологию королеве Шарлотте, потом опубликовал все на свете, потом получил приставку "сэр" - но это проза.
А началось все всерьез в 1783. Поскольку именно в этом году умер от желтухи Карл Линней-младший, сын и наследник. И в продажу поступили... библиотека, архив и коллекции Линнея-старшего.
Шведское правительство не очень хотело это все выпускать из страны. Но еще меньше хотело оно платить деньги. Сэр Джозеф Бэнкс, знаменитый английский биолог и один из учеников Линнея, хотел уговорить Георга III купить коллекцию. Его Величество были вполне благосклонны к научным изысканиям - но, увы, находились не совсем в том состоянии, в котором принимают какие бы то ни было решения. Не в себе пребывали Его Величество по причине порфирии. И тут Бэнкс вспомнил о Смите - может быть, поможет денег собрать?
Деньги Смит собирать не стал. Он эту коллекцию просто-напросто купил. За 900 гиней. И не только купил. Он ее вывез. А это была не такая уж легкая задача, не только по причине хрупкости части экспонатов, но и в виду того, что шведское правительство увоз национального достояния приняло в штыки в самом буквальном смысле этого слова. За иностранными расхитителями был отправлен военный корабль - который, к счастью для Смита и ботаники, их не догнал. Вернее, кажется, догнал, но уже в английских водах.
В общем, в октябре 1784 коллекция благополучно прибыла в Лондон и была немедленно рассортирована и открыта для публики - Смит специально снял помещения в Челси. И проснулся членом Королевского Общества. За выдающийся вклад. Купил, привез и не подстрелили.

Примечание второе: О размерах голландцев

На кораблях Ост-Индской компании ценили невысоких тощих людей. Почему?
Дело в том, что японцы очень жестко регулировали торговлю. Товары можно было продавать только с аукциона, только партиями и только в обмен на другие товары. А на аукционы допускались с японской стороны только те, кто прошел отбор.
Соответственно, немедленно образовался черный рынок, цены на котором были много выше аукционных. Но товары для частной продажи нужно было как-то ввозить. А японская таможня бдит. Поэтому служащие компании носили специальные куртки и жилеты с разнообразными утолщениями, уплотнениями и потайными карманами, сапоги с емкостями в подметках и голенищах и шаровары - ну о них потом.
На берег - европейский и китайский товар, с берега - золото и серебро.
Японцы знают, что европейцы - народ крупный, а что моряки покрупнее среднего будут - ну, так и работа тяжелая, требует.
Кончилась эта идиллия как раз при Тунберге. Получили в прошлый заход компанейцы частный заказ. Сказочный - на чудо-птицу говорящего попугая. Заказ был выполнен. А как протащить? Это же ара... Его же много.
В общем, упаковали попугая некачественно. Или побоялись, что задохнется. А потому как раз в процессе таможенного досмотра у моряка заговорили штаны. Причем, эту часть лексикона японский таможенник понимал. Со второго слова на третье, конечно, но тем не менее. И от нижней части хомо сапиенса никак того не ждал. То есть, круглоглазые, конечно, странно устроены, но не настолько.
Попугай был извлечен - и дальше началась черная магия с поголовным разоблачением. Больше всего, по словам Тунберга, японцы удивлялись тому, что голландцы, оказывается, вполне терпимых размеров.
А вот у Тунберга никакой контрабанды не нашли.
Контрабандой Тунберга был сам Тунберг.

https://www.facebook.com/molchalivayatvar.antrekot/posts/2650772068535799
 

My armor is contempt.
IP записан
 
Ответ #20 - 11/02/20 :: 5:22pm

Элхэ Ниэннах   Вне Форума
сантехник
Москва

Пол: female
Сообщений: 24767
*
 
И маленькое универсальное дополнение к истории про Карла Петера Тунберга.

Немедленно по высадке с корабля на острове Дедзима, Тунберг обратился к японским властям с просьбой разрешить ему выбираться в Нагасаки и особенно в окрестные горы за растениями. (На самом острове ему делать было особенно нечего - он был искусственный, насыпной.)
Японцы сверились с документами и обнаружили, что прецедент - есть. Как-то во время эпидемии дизентерии голландский врач получил разрешение собирать лекарственные травы. Ну раз прецедент есть, значит можно.
Тунберг радостно несется через пролив.
Но губернатор Нагасаки - новый. И боится отступить от процедуры. Поэтому он приказывает еще раз проверить документы. И обнаруживается, что разрешение давали не самому доктору, а его ассистенту. Ну а врач и лекарский помощник - это совершенно разные люди, не правда ли?
Разрешение отменили. Тунберг взвыл и пошел по инстанциям.
Но машина крутится медленно, время уходит, работать нужно... Тунберг начал прикидывать - как.
Ну, во-первых, на остров приезжают переводчики. Значит, нужно со всеми ними подружиться и их припрячь. Не может же быть, чтобы у них никто не болел.
И вправду не может. Так что вскоре переводческий состав базы был разбит на группы, получил задания и начал таскать растительность.
Во-вторых, на острове живут лошади. Им возят сено. Разнообразное. Сено - это что? Правильно. Трава. Значит, каждое утро проверяем конюшни на предмет свежеукошенного. Между прочим, нашлось много интересного.
Но работа при таких методах идет очень бестолково и медленно. И Тунберг начал потихоньку нарушать закон, выбираясь на лодке на соседние острова. И вот там он нашел женьшень. О котором и доложил. Потому что важный лекарственный ресурс и клятва Гиппократа все-таки...
Местные власти женьшень оценили. Так что дальнейшие ботанические экспедиции Тунберга имели характер несколько сюрреалистический: идет Тунберг с помощником и оборудованием. Следом за ним - положенные по штату переводчики, чиновники и охрана. И все дружно делают вид, что находятся на Дедзиме, где им и положено, а не на Кюсю, где Тунбергу шастать категорически запрещено. А местному населению было негласно приказано эту процессию... игнорировать. Поскольку ни с какой точки зрения ее тут быть не может.
Ну а в феврале и разрешение пришло.

https://www.facebook.com/molchalivayatvar.antrekot/posts/2650089001937439
 

My armor is contempt.
IP записан
 
Ответ #21 - 11/11/20 :: 3:28pm

Элхэ Ниэннах   Вне Форума
сантехник
Москва

Пол: female
Сообщений: 24767
*
 
Баллада о пользе международного права.
Инцидент с «Марией Луз», исправленный, дополненный

7, кажется, июля 1872 года шторм загнал в иокогамскую гавань перуанский барк «Мария Луз», следовавший из Макао в Перу. На борту барка находилось 232 китайских кули – для работы на рудниках и добычи гуано. Ночью один из них сбежал и вплавь добрался до английского корабля «Железный герцог»(*). Там он сказал, что он был обманом украден из Макао и фактически отдан в рабство, ни в какое Перу не хочет и просит ему помочь. Китайца передали японским портовым властям, а те вернули его на судно – за полным отсутствием документов. Возвращали, однако, оформив все документально и официально предупредив капитана «Марии Луз», что с рабочей силой следует обращаться по-человечески вообще и в иностранных гаванях – особенно. Дня через два к тому же «Герцогу» (видно, удобно стоял) доплыл еще один кули с той же историей о покраже и чудовищных условиях содержания – и с добавкой, что, мол, того первого беглеца избили, и косу ему отрезали (страшный позор), и, если кто не вмешается, то его совсем убьют. Этого пловца уже никуда сдавать не стали, скинулись ему на первое время – и тихонечко сплавили на берег. А сами обратились в консульство. А консульство, разъяснив обстоятельства, забило тревогу – граждане, это ж работорговля чистой воды. Так что оно официально пожаловалось губернатору Канагавы – и на борт перуанского судна поднялась англо-японская инспекция. И тут стало ясно, что беглецы как-то даже и несколько преуменьшили. (**)

Так что дело глохнуть отказалось и довольно быстро дошло до госсовета – а госсовет решил, что с Перу, конечно, дипломатических отношений нет и вмешиваться в их дела нехорошо, а Йокогама – нейтральный «договорной» порт, в котором по традиционному для XIX века неравноправному договору иностранцы и их юрисдикции имеют преимущество, но и в гавани японской такое безобразие происходить не может.

Здесь следует отметить, что практикой работорговли занялся в свое время еще Господин Регент, Тоётоми Хидеёши, в шестнадцатом веке. И, между прочим, в связи с европейцами – потому как торговавшие с Японией португальцы (и сиамцы, и камбоджийцы) очень охотно покупали там людей, особенно женщин. «Занялся» - то есть «категорически запретил» всюду, куда дотянулся. Не из гуманизма или отвращения к самому понятию, а потому что очень, знаете ли, сложно создать надежную налоговую базу, когда всяк обнаглевший желающий налетает на деревни, угоняет платежеспособное население – а потом продает как законно купленное. Так что внутреннюю работорговлю запретили вместе с морской, а пункт об увозе населения в рабство присутствовал во всех эдиктах об изгнании христиан. И поскольку «категорически» в исполнении Тоётоми Хидеёши носило обычно формы крайние и окончательные, торговля действительно прекратилась. Дом Токугава, пришедший к власти по результатам следующей гражданской войны, о налоговой базе думал то же самое, что и Регент, так что к семнадцатому веку не только работорговля, но и прямое рабство как институт в Японии относительно повывелись. Ну и отношение к увозу живых людей за море в качестве предметов сформировалось несколько неуважительное.

И вот, в Йокогаме слушается дело, где предмет обсуждения - подданные Китая, обвиняемый – гражданин Перу и лейтенант перуанского военного флота, суд – японский. Довольно быстро этот суд постановил, что порядок обращения капитана с живым грузом – необоснованно жесток, условия безобразны, а тот факт, что он удерживал пассажиров на борту силой в японской гавани, нарушает японский общественный порядок. И полагается ему за это сто плетей, но суд желает явить милосердие – и отпускает его плыть своей дорогой. Капитан Рикардо Эрейра взвыл. Он с удовольствием ушел бы из Йокогамы вместе с судном… только за время процесса всех кули из его трюма вызвали в суд - как свидетелей. А для этого – перевезли на берег. И, естественно, никто с японской стороны и не подумал вернуть их на «Марию Луз». Ну а сами они – по непонятной причине – возвращаться совершенно не желали.

Так что тут уже капитан обращается в суд с требованием вернуть на борт рабочую силу, законным образом подписавшую контракт и несущую соответствующие обязательства. Суд заседает (у китайских кули странным, волшебным образом материализуется английский барристер), в процессе выясняется (между прочим, из показаний со стороны капитана), что исходно кули было больше, но трое прыгнули в море еще на выходе из Макао и утонули. Что на борту был «бунт», подавленный «обычным» образом. И что контракты заключались тоже «обычным» образом – так что о существе их рабочие представления не имели. А зачем оно им? Тоже, придумали еще. Суд пожал плечами и заключил, что никакого права на этих кули у перуанцев нет и ни один международный закон не может требовать от какого бы то ни было государства поддерживать такую мерзость… Приехал представитель шанхайского магистрата и увез своих сограждан.

Естественно, поднялся жуткий международный скандал. Большинство иностранных представителей считало, что японцы своим решением покусились на международную торговлю и вопиющим образом нарушили закон. Это что же такое будет, если каждое варварское государство начнет навязывать свои законы кораблям, перевозящим грузы… Мало ли что где у нас незаконно? Поддержали решение только Англия (чья позиция по работорговле была вполне драконовской, а желание навести порядок на рынке дешевого труда – корыстным, а потому искренним) и – отчасти - Штаты (у которых она как раз успела стать такой же). Латиноамериканская риторика была такой, что в Японии ждали прибытия перуанских военных кораблей и принимали соответствующие меры. Но флот не пришел. Конфликт решили уладить на дипломатическом уровне, избрав арбитром нейтральную сторону... императора Всероссийского. Уж не знаю, что думали перуанцы. Возможно, хотели сохранить лицо. Потому что Его Императорское Величество Александр II, который Освободитель, естественно, заявил, что Япония совершенно права. Потому что работорговля – это такое дело, которое следует глушить, где видишь.

Но на этом дело не кончилось. Потому что, вообще-то, на втором процессе произошла некая неожиданность. Господин Рикардо Эрейра, капитан «Марии Луз», вообще-то, по тем же непонятным причинам никак не мог найти себе адвоката – и вдруг, ко всеобщему удивлению, перуанца согласился защищать Фредерик Дикинс – врач, юрист и дипломат, большой знаток японской культуры и переводчик японской поэзии, от которого никто такого не ждал. Ситуация, впрочем, разъяснилась довольно быстро – 18 сентября Дикинс произнес речь, в которой очень громко удивлялся тому, что японские власти находят ситуацию с кули каким-то образом противоречащей местному праву. Потому что в самой Японии таких случаев – пруд пруди.

«Существует разновидность контракта, чрезвычайно распространенная в Японии – контракт между частными лицами, обязывающий оказывать услуги самого омерзительного рода, которые только может исполнять человек. Такие контракты являются действительными по японскому закону и японский закон строго следит за их исполнением. Я говорю о контрактах, которые заключают с проститутками содержатели борделей Йошивары.»

Суд отмел возражения Дикинса, как относящиеся к совершенно другой ветви законодательства – но после того, как тяжба была решена в пользу китайцев, временный губернатор Канагавы подал петицию императору, где указывал на сугубую необходимость немедленно отменить «контракты на срок». Потому как бесчеловечно это. И неприлично. И перед соседями неудобно. А теперь – особенно.

И 2 ноября 1872 года парламент издал закон, по которому все кабальные контракты лишались силы – вне зависимости от того, числился ли за второй стороной долг хозяевам заведения или нет. «Поступить иначе, - гласил рескрипт,- значило бы приравнять людей к лошадям и коровам.»(***)

Действия двух китайских кули, группы британских офицеров, судьи, российского царя и английского адвоката, сложившись, привели к отмене кабалы в Японии.(****)

(*) Речь идет, естественно, о Веллингтоне.

(**) Не то, чтобы экипаж «Марии Луз» обращался с кули хуже обычного – смертность, несмотря на шторм, у них оказалась даже получше «среднего по больнице». Просто само «обычное» обращение было таким скверным, что людей непривычных пронимало довольно основательно.

(***) Следует отметить, что вопрос этот к тому времени уже был поднят и обсуждался, и законопроекты вносились, но инцидент с «Марией Луз» очень сыграл на руку реформаторам, вынудив поставить дело на порядок дня немедленно – и решить вопрос о задолженности в пользу работниц.

(****) И нет, рай не наступил. Просто людям в кабальных профессиях стало немного легче жить.

https://www.facebook.com/molchalivayatvar.antrekot/posts/2768951793384492
 

My armor is contempt.
IP записан
 
Ответ #22 - 11/29/20 :: 1:33pm

Элхэ Ниэннах   Вне Форума
сантехник
Москва

Пол: female
Сообщений: 24767
*
 
Баллада о предрассудках, полиции, спиртном и истории воздухоплавания

Как оно и должно было случиться, первый самолет Ирландии был построен на пари.

История не сохранила имени того... неосторожного человека, который умудрился в присутствии Лилиан Блэнд ляпнуть, что женщины и техника – две вещи несовместные. Госпожа фотограф и спортивный репортер выслушала это заявление и сказала, что все, с нее хватит, она намерена закрыть этот вопрос раз и, соответственно, навсегда. Дальше нужно было придумать, как сделать это максимально убедительным и приятным образом. Тут ответ нашелся легко, 1909 год, Блерио перелетел через Ла Манш. Лилиан Блэнд решила, что она разработает и построит свой собственный аэроплан, благо дядюшка оставил после себя мастерскую.

Сказано – сделано. Сначала – воздушные змеи. Потом – небольшие глайдеры. Потом – глайдер-биплан. Рапорты с подробностями регулярно высылаются в журнал «Полет», где и публикуются. Крылья из ясеня, стойки из ели, выносные – из бамбука, моторная рама – из американского вяза. Крылья обтянуты тканью... а ткань покрыта фотоэмульсией – чтобы не промокала. Руль позаимствован у велосипеда.

Промежуточные испытания, сборка, промежуточные испытания – биплан перерос мастерскую, потом перерос сарай, потом его перетащили в соседскую конюшню. А после очередных испытаний соседи вызвали полицию. Полиция приехала, посмотрела на объект недовольства, посмотрела на конструктора, еще раз посмотрела на конструктора – и присоединилась в полном составе.
Так что первые летные испытания многочленного сооружения с гордым именем «Mayfly» проводились с прямым участием государства.

Название, надо сказать, было издевательским сразу на двух уровнях. Во-первых, mayfly – это муха-однодневка, поденка. А во-вторых, госпожа конструктор думала о своем изобретении через дефис «May-fly» - может будет летать, а может – нет.

Глайдер полетел. И оказался вполне управляем. Следующая стадия – определить, поднимет ли конструкция двигатель. Встали на холме. Четверо шестифутовых констеблей держат биплан, паренек-садовник, помогавший Лилиан, готовит аппарат к проверке... а ветра в Ирландии долго ждать не нужно и довольно часто он налетает раньше, чем следовало бы. В общем, они оторвались от земли все. Пятеро. Полицейские, впрочем, сообразили отпустить машину, а садовник как-то ее посадил. Ну, если она пятерых тянет, значит, двигатель точно поднимет.

Заказывает двигатель – у Авро, в Англии. 20 лошадиных сил. При первом испытании в Англии пропеллер просто разламывается на куски. Делают новый. Все в порядке. Двигатель едет в Ирландию пассажирским поездом. По приезде обнаруживается, что испытать двигатель нельзя – отсутствует топливный бак. И само топливо.

Топливо отсутствует. В Белфасте. Скажете еще. Берем бутыль виски и слуховой аппарат тетушки – и можно работать. О том, что сказала тетушка, обнаружив поутру, чем пахнет слуховой аппарат – и где он провел ночь – история умалчивает. Но проверку Лилиан запустила не зря. Выяснилось, что вибрация такова, что вылетают крепежные болты. Конструкцию пришлось усиливать.

Но в конце концов, в сентябре 1910 Mayfly снялась со взлетной полосы в Рэндалстауне и поднялась в воздух.

Управляла бипланом госпожа конструктор. Самое интересное – она представления не имела о том, как водят аэропланы. Она только видела несколько полетов – в качестве зрителя.
Тем не менее, все взлетело, отманеврировало, село именно там, где собиралось, и ничего по дороге не покалечило.

Коммерчески же, увы, затея себя не оправдала – заказов на изготовление не поступало. Лилиан Блэнд переключилась на автомобили, потом вышла замуж и уехала в Канаду, подняла с нуля огромное фермерское хозяйство, а после смерти дочери вернулась в Ирландию, где и умерла в 1971 в возрасте 93 лет. Последние годы, по ее выражению, «утешением ее жизни» служили азартные игры.

Кое-кто мог видеть ее портрет – в аэрорпорту Шэннон.

А вот предубеждение относительно женщин и техники пережило ее надолго.

https://www.facebook.com/molchalivayatvar.antrekot/posts/2784598171819854
 

My armor is contempt.
IP записан
 
Ответ #23 - 11/30/20 :: 3:29am

Элхэ Ниэннах   Вне Форума
сантехник
Москва

Пол: female
Сообщений: 24767
*
 
Баллада о местных традициях

В один прекрасный день посредь знаменитой депрессии 1980х-90х в городке под названием Байлонг (штат Новый Южный Уэльс) родительский комитет школы решил, что совершенно неспособен справиться с финансовыми проблемами самостоятельно. А надо сказать, что городком Байлонг называется исключительно из гордости. Потому что на самом деле это деревушка недалеко от Маджи, что за Синими горами. Маленькая. И изыскать в ней ресурсы и в мирное время... затруднительно, а уж посредь общего экономического раздрая...
Даже благотворительную распродажу не очень устроишь, потому что, как известно, для того, чтобы продать что-нибудь ненужное, нужно сначала купить что-нибудь ненужное, а у местных жителей нет таких привычек.

Бега? Даже если собачьи - удовольствие дорогое и где тех собак взять? Автоматы? Лицензию получать нужно. Ярмарку - так в устройство еще вложиться придется, а денег, как уже сказано, нет. Ну нет.

Положение спасла хозяйка местного зоомагазина, которая - в числе прочего, выращивала мышей на продажу. На корм. Для змей, хищных птиц и прочих грызуноядных. На весь округ.

Есть много мышей. Очень много мышей. Почему бы нам не сколотить мышедром и не устроить мышиные бега? Сто мышей. Десять предварительных забегов и финальный забег победителей на Кубок Байлонга. Брать денежку за вход. Детям - бесплатно. Принимать ставки. И, да, поскольку мышь - животное увлекающееся, особенно – друг другом, мышедром сделать вертикальным. Поставить дорожки одну над другой. Тем более, что так и смотреть удобнее.

В общем, двадцать пять лет в этот день на дорогах в Маджи было не продохнуть от машин. Люди ехали в Байлонг, на ежегодные мышиные бега. От Масвелбрука до Байлонга в этот день пускали специальный автобус. Проблемы школы ушли в туман. Мероприятие за время существования собрало на разнообразную благотворительность тысяч триста. А владелица зоомагазина Сью Эти тщательно заботилась о том, чтобы победители не попали ни к кому на обед и оставили плодовитое потомство. Мечтала вырастить беговую супермышь.

А школьная площадь была украшена перманентным плакатом-растяжкой: "КОШКАМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН".

Но население стареет, землю скупают аграрные и энергетические компании… и в 2014 году (после рекордно прибыльного 2013) мышиные бега не состоялись – некому стало организовывать. А жители региона уже привыкли. Бега. Мыши. Ставки. Азарт. Событие.

И несколько лет спустя мышиные бега были включены в программу ежегодного фестиваля долины Хантер. Потому что традиция. А традиции надо беречь.

https://www.facebook.com/molchalivayatvar.antrekot/posts/2783939951885676
 

My armor is contempt.
IP записан
 
Ответ #24 - 11/30/20 :: 2:42pm

Luz-das-Estrelas   На Форуме
Живет здесь

Сообщений: 548
*****
 
Вот и обоснование для слов "меня интересуют только мыши...".
 

Lutar e vencer!
IP записан
 
Ответ #25 - Вчера :: 4:30pm

Элхэ Ниэннах   Вне Форума
сантехник
Москва

Пол: female
Сообщений: 24767
*
 
Баллада о правосудии для всех: ирландская версия

В одном хорошем фильме ирландского полицейского – естественно, по фамилии Блум – спрашивают:
- Вы католик или протестант?
- Я еврей.
- А католический или протестантский?

Так вот, судья Планкет, будущий барон и лорд-канцлер Ирландии, был, естественно, из протестантских Планкетов, поскольку лорд-канцлер католик был в те времена в Англии даже не оксюмороном, но тем самым предметом, который невозможно вообразить – даже при помощи любого количества спиртного.

И приехал как-то Планкет в Мэйо – на сессию суда. А местный лэрд, хозяин территории, всю сессию сидел рядом с ним. Не то подтверждал судебные решения своим авторитетом, не то свой авторитет – близостью к судье. Закончилась работа – и по закону всех арестованных, против которых не выдвинуты обвинения, положено отпустить на все четыре стороны.

И тут лэрд взвивается в воздух:
- Сэр, вы же не собираетесь вот просто так отпустить Тима Мальдуна – вон он там.
- Да отчего же нет – ничего серьезного ему не предъявили.
- Да он бродяга, каких свет не видел, ходатай по делам крестьян и поставщик боевых петухов, он играет на флейте на свадьбах и поминках, он такой браконьер, что осиротил половину зайцев в Ирландии – и он точно гонит безакцизное спиртное. Да если его выпустить, миру и порядку конец!
- Но ему не предъявили ничего – да две трети этого вовсе не преступления. Так что я должен его отпустить.

Помещик встает, спускается, говорит с Мальдуном минут пять, возвращается.
- Он согласен на любое не позорящее обвинение без суда, если вы отправите его в колонии не дольше, чем на семь лет.
- Да мне безразлично, на что он там согласен – ему не предъявлено никакого обвинения, соответственно, он невиновен.
- Да он против меня злоумышляет!
- Как это?
- Он пишет про всех песенки – большей частью оскорбительные. А про меня нет. Ну ясно же, что это дурной знак.

На этой стадии судья Планкет поднялся во весь свой рост и потребовал, чтобы Тима Мальдуна поставили перед ним как лист перед травой, и неважно, что то и другое – крамольного цвета. И провозгласил, что означенный Тимоти или как его там совершенно свободен и благоволит провалиться отсюда, куда глаза глядят и ноги несут.

- Э… ваша ледисская, лордская милость, честь… светлость,- говорит Тим,- а просьбу можно?
- Да, естественно. Вас задержали без предъявления обвинения, доставили неудобства – просите, и если в силах суда вам помочь, я удовлетворю вашу просьбу.
- Ваша… светлость, вы замечательный парень и иметь с вами дело – одно удовольствие. Девы Марии ради, если вы уж меня отпускаете, сядьте на нашего высокочтимого достопочтенного минут этак на двадцать, пока я не выберусь за стены Каслбара – а то я ж чирикнуть не успею, а он меня уже опять куда-нибудь заметет.
- С удовольствием,- говорит Планкет.- Только и вы сделайте милость, напишите про него уже какую-нибудь гадость, а то я уеду, а он останется.

Поскольку Тим Мальдун более в судебных делах не всплывал, остается заключить, что он либо все же написал, либо более не попадался.

А с судьей Планкетом в ходе осуществления профессиональной деятельности произошла обычная для людей его типа метаморфоза. Он сделался убежденным сторонником распространения гражданских прав на всех жителей Ирландии, без различия религии. Подозреваю, что тот помещик был не единственным.
https://www.facebook.com/molchalivayatvar.antrekot/posts/2787189394894065
 

My armor is contempt.
IP записан
 
Страниц: 1 2