Добро пожаловать, Гость. Пожалуйста, выберите Вход или Регистрация
WWW-Dosk
   
  ГлавнаяСправкаПоискВходРегистрация  
 
 
Страниц: 1 ... 18 19 20 
Великая Отечественная и Вторая Мировая (Прочитано 47137 раз)
Ответ #285 - 11/20/18 :: 12:33am

Luz-das-Estrelas   Вне Форума
Живет здесь

Сообщений: 525
*****
 
Про Амерсфорт читал тоже, у Георгия Кублицкого...
 

Lutar e vencer!
IP записан
 
Ответ #286 - 11/21/18 :: 8:52pm

Элхэ Ниэннах   Вне Форума
сантехник
Москва

Пол: female
Сообщений: 24721
*
 
А вот в другой тональности совсем.

Диана Удовиченко пишет:


Сидор Ковпак. Человек-лис, пожалуй.
Родился Сидор Артемьевич Ковпак в 1887 году, на Полтавщине. В многодетной семье было не до образований, Сидор крестьянствовал — пахал землю, да пас скотину. Но был он шустрый и ушлый, местный купец взял его работать в лавку. В 1908 году Ковпака призвали в армию, отслужил он 4 года, поехал в Саратов, устроился рабочим. Но тут война жахнула, Первая Мировая. И Сидора снова забрили в солдаты.
— Ишь ты, бля, ну никак мне мирно не пожить, — огорчился Сидор. — Надо побыстрее войну заканчивать.

И принялся мочить врага так, что шум стоял. Дрался он круто, несколько раз был ранен, но возвращался в строй. Отличился во время Брусиловского прорыва. Да так, что заслужил два Георгиевских креста. А вручал награды Сидору сам Николай Второй, своими лилейными царскими рученьками.

В 1917 Сидор вернулся на родину. Смотрит, война ведь идет. Он затылок почесал, и говорит:
— Когда ж я мирно жить-то буду? Что ж за херня такая вечная творится?
И, забыв про лилейные рученьки Николая Второго, организовал партизанский отряд, деникинцев бил. Потом отряд присоединился к Красной Армии, а сам Ковпак воевал в дивизии Чапаева. Там сразу приметили, какой он хозяйственный мужик. После боя ходил, да собирал трофейное оружие, приговаривая:
— Не пропадать же добру.

Ковпак сражался на Перекопе, бил Врангеля в Крыму, добивал банду Махно. В 1926 году сказал:
— Хватит, пойду мирно жить. Ревматизм замучил, старые раны болят.
И отправился на мирную должность. Пока не началась Великая Отечественная. Тогда Ковпаку было уже 54 года. Но посмотрев, что творится, он позабыл о ревматизме, и организовал партизанский отряд.

Ковпак был мощен, старый лис — хитрый, умный, хозяйственный, с огромным военным опытом. Под его руководством в лесу устроили схроны, базы, землянки, запасли провиант. Сидор предусмотрел все, и ушел в лес одним из последних, заметая следы. 29 сентября 1941 года партизаны под командованием Ковпака провели первую боевую операцию, уничтожили грузовик гитлеровцев. Затем отряд Ковпака объединился с отрядом Семена Руднева. Ковпак стал командиром, Руднев — комиссаром. К ним присоединялись более мелкие отряды.

Партизаны Ковпака были могучей силой. В отряде царила железная дисциплина, опытные военные Ковпак и Руднев тщательно прорабатывали каждый маневр, просчитывали каждую операцию. Отряд был неуловим, а его нападения сокрушительны. Немцы сначала не поняли.
— Натюрлих, это хуйня. Деревенские ферфлюхтеры по лесу бегают, — махнули они рукой.

И пару раз пытались разгромить партизан, посылая в лес карательные экспедиции. Однажды даже с танками. Но фашистов пиздили нещадно, а танки отобрали.
— В хозяйстве пригодится, — резюмировал Ковпак.

В конце ноября 1941 отряд Ковпака стал очень серьезной угрозой для гитлеровцев. Можно сказать, они уже не контролировали ситуацию на оккупированной территории. Ковпака фашисты боялись, в лесах ставились таблички "Осторожно, Ковпак!"
И тогда немцы устроили атаку на Спадщанский лес (Путивльский район, Сумская область), чтобы раз и навсегда уничтожить партизан.
Ковпак прорвал окружение, и вывел отряд. Он пошел боями по тылу фашистов. К отряду присоединялись все новые группы. В 1942 году Ковпак получил звезду Героя Советского Союза. А заодно и задание расширить партизанские действия на Правобережной Украине.

Соединение Ковпака прошло с боями по Гомельской, Пинской, Житомирской, Волынской, Киевской областям. Всего — более 10 тысяч километров. Разгромили гарнизоны фашистов в 39 населенных пунктах.
Все это время хозяйственный Ковпак практически ничего не получал из Москвы.
— Нахрена, когда фашисты есть? — говорил он. — Мой поставщик Гитлер.

Оружие, одежда, обувь, провиант, горючее — все, что видел у врага, прибирал к рукам. В отряде у него было прозвище - Дед.
В 1943 году Сидору Ковпаку было присвоено звание генерал-майора. Он стал генералом партизан. Тогда же соединение Ковпака отправилось в Карпатский рейд, самый тяжелый. Там отряд понес тяжелые потери. Погибли многие из самого костяка, в том числе Руднев. Ковпак был тяжело ранен. После рейда его демобилизовали.

Соединение его в 1944 году было переименовано в Украинскую партизанскую дивизию имени Сидора Ковпака. Было еще два рейда — Польский и Неманский, затем дивизия соединилась с частями Красной Армии.
За Карпатский рейд Сидор Ковпак был вторично удостоен звания Героя Советского Союза.

В мирное время был членом Верховного Суда Украинской ССР, депутатом Верховного Совета.

Умер великий полководец Сидор Ковпак в 1967 году.

Награды:
Дважды Георгиевский кавалер.
Дважды Герой Советского Союза.
Четыре Ордена Ленина.
Орден Красного Знамени.
Орден Суворова.
Орден Богдана Хмельницкого
Военный крест.

https://www.facebook.com/permalink.php?story_fbid=2221481114767028&id=1000071548...
 

My armor is contempt.
IP записан
 
Ответ #287 - 12/24/18 :: 10:16pm

Элхэ Ниэннах   Вне Форума
сантехник
Москва

Пол: female
Сообщений: 24721
*
 
Великое кино о великой войне, которое никто не снял

Жизнь, ты помнишь солдат, что погибли, тебя защищая?
«Я люблю тебя, жизнь» К. Я. Ваншенкин


Скажу сразу: я не смотрел вторую часть фильма, который себя называл великим кино. Не хочу. Я, во-первых, не хочу смотреть на то, что там есть. Я прекрасно знаю, что там, в этом кино, есть. А во-вторых, я не увижу в этом кино того, что я хотел бы увидеть. И я точно знаю, что именно этого там нет. И я знаю, почему этого там нет и быть не может. Потому что не влезет настоящее величие в душу и в разум тех, кто всерьёз решил, что они – величина.

Поэтому давайте-ка я вам лучше расскажу про кино о Войне, которое почему-то никто не снял. Мне кажется, это было бы отличное кино.

Мне кажется, что если уж снимать великое Кино, то снимать его надо о главном. А что же в той самой Войне было главным?

Системы вооружений? Политика? Конференции, договорённости, интриги? Направления ударов, карты, сроки, линии обороны?

Нет, не то. Что -- для всех? Для экономистов, инженеров, военных, политиков, рабочих, врачей, детей, матерей, жен, отцов, братьев, сестёр, мужей… Что для них?

Что для нас? Эта страшная, по-настоящему Великая в своем ужасе Война -- что она сделала с каждым? Во что превратила каждую судьбу? Ведь величие её тем и измеряется, что никто не избежал её прикосновения, никто не остался неизменным и прежним. Никто. Она объяла всех. Всех без исключения. И изменила всех – взрослых и детей, отцов и матерей, храбрецов и трусов, преступников и священников.

Великая Война сделала великую и ужасную вещь – она превратила высокую шекспировскую трагедию в рутину. В быт. В обыденность.

Эпос стал осязаем. Роланд перестал быть эксклюзивным рыцарем, имеющим привилегированное право пасть за честь и Родину. Потому что в двадцатом веке в стране под названием СССР появились миллионы Роландов. Это они писали на стенах Брестской крепости «Умираю, но не сдаюсь! Прощай, Родина!».

Инфляции подверглась слава Одиссея и Пенелопы, потому что миллионы Одиссеев начали путь домой в 1945-м и миллионы их Пенелоп дождались. Не предали. Не изменили. Не забыли.

И Орфеи с гармошками и гитарами на танках и грузовиках врывались в локальные царства смерти – концлагеря, чтобы либо навсегда вырвать своих Эвридик из лап Смерти, либо спасти чужих, а своих оплакать так, как может оплакать только герой, – боем, огнём, возмездием.

Все герои древности -- и 300 спартанцев, и ахейцы, и троянцы, и титаны, и Кухулин, и Геракл, и Ахилл... -- все они в те времена познали, что им есть не только ровня, но люди более смелые, более великие, более… Более люди.

...Вот толстая пожилая женщина. Она медленно, переваливаясь, идет по улице. И на её груди бряцают жёлтые и серебристые кружочки. Ее Роланд пал смертью храбрых на Курской Дуге. Она получила похоронку через несколько месяцев после его смерти. Она проплакала всю ночь, а наутро вернулась на работу к станку. Потому что другим Роландам, дети которых стояли у станков ту же рядом с ней и делали боеприпасы для отцов, нужны были патроны и снаряды. Чтобы вернуться. Сначала стать Одиссеями, а потом – вернуться.

...Вот седой человек в старом пиджаке. Его жену и детей угнали в Германию и там убили. Он не смог дойти до Берлина – до логова дракона. Дракон ранил его раньше. И теперь каждую ночь ему снится, как зовёт его семья, а он всё никак не может успеть и дойти до них, чтобы спасти. Он просыпается и смотрит на их сохранившиеся случайно фотографии. Он женат во второй раз. И его вторая жена точно так же смотрит на фотографию своей первой погибшей семьи.

...Вот ещё один старик. Этот Телемах работал половину войны в колхозе, чтобы отцу и его товарищам было, что есть. Вторую половину – воевал. Погибла мать. Он поплакал и продолжил воевать. Погиб брат. Он поплакал и продолжил воевать. Погиб отец. Телемах остался один. И он продолжил воевать.

...Вот святой. Он умер от голода в блокадном Ленинграде рядом с запасами зерна. Он не тронул их, чтобы новые ценные семена достались нам. Чтобы мы никогда не голодали.

...Вот Прозерпина. Её мучили в концлагере несколько лет. Из неё выкачивали кровь для арийских воинов, её заставляли рыть могилы для детей таких же, как она, голыми руками. Она выжила чудом. Теперь у неё пять правнуков, которые бегают вокруг неё, смеясь и не зная, что такое Ад. А она – восстала из мёртвых и смогла дать жизнь. И для неё это не легенда, а сухая биография: «После освобождения из концлагеря вышла замуж.. поступила… закончила… родила… назначена… награждена...»

Вот они – ходят с нами по одним улицам, стоят в очередях в магазинах, иногда даже бывают в общественных туалетах. Так похожи на обычных людей. На нас.

Как они смогли вынести то, что вынести невозможно? Как они смогли победить то, что непобедимо?

У всех свой ответ.

Возможно, что войну и вправду можно выиграть вопреки стране, но с помощью паучков.

Но мне кажется, что это были не паучки. Это был труд. Тяжёлый, колоссальный, невероятный, страшный, титанический труд. Такой труд, на который человека может подвигнуть только любовь. Что может заставить драться до последнего патрона и даже после того, как патроны кончились? Что может заставить, глотая слёзы, работать на заводе по 14 часов? Что заставит ждать мужа, зная, что каждый день может быть последним, пять лет? Что может заставить вернуться через пять лет? Что заставит броситься на дот? Что поднимает в атаку?

В моём кино ответ был бы – Любовь. Просто это такая большая, такая огромная Любовь, что для того, чтобы её вместить, не хватит ни одной головы, ни одного сердца, ни даже одной жизни. Для того, чтобы она уместилась, нужна Вечность. Нужно множество сердец. Это такая огромная Любовь, что для неё одна жизнь – практически ничто. Ничтожно малая величина. Это такая Любовь, для которой мало шестьдесят секунд в минуте, двадцати четырёх часов в сутках, ста лет в веке.

Это такая Любовь, которая больше страха, больше усталости, больше ненависти. Это такая Любовь, что Господь не может не встать на сторону тех, кто умеет так любить, -- потому что «кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь». Потому что «…так любить, как русская душа, -- любить не то чтобы умом или чем другим, а всем, чем дал Бог, что ни есть в тебе… Нет, так любить никто не может!».

Но такое кино, боюсь, скоро никто не снимет.

Потому что для того, чтобы снять такое кино, нужно смотреть на свой народ с Любовью. Потому что только она сможет помочь понять их любови, подвиги, неудачи и свершения. Смотреть с любовью, которая хотя бы немного сравнима с их любовью. Чтобы понять. Чтобы приблизиться. А эта Любовь -- это такой труд…

Не хватит на то мышиной натуры их.

Тяжело наследовать героям и титанам. Наследство у них такое – огромное, величественное, тяжёлое. Людям недостойным иногда хочется просто это наследство бросить – слишком тяжело. Тяжело сравнивать себя с предками. Некоторым проще вычеркнуть их.

А некоторым хотелось бы сделать из них фон и декорацию для наиболее симпатичной презентации себя. И делают.

А мне бы так хотелось увидеть другое кино.

(с) Роман Носиков
http://www.odnako.org/blogs/velikoe-kino-o-velikoy-voyne-kotoroe-nikto-ne-snyal/...
 

My armor is contempt.
IP записан
 
Ответ #288 - 01/15/19 :: 12:24am

FatCat   Вне Форума
Живет здесь
...И тут пришел Кот...
Москва, Россия

Пол: male
Сообщений: 1719
*****
 
Спасибо.
Последнее время, общаясь на некоторых форумах с молодыми (относительно) людьми "оппозиционного" толка, как-то даже стал разочаровываться в нынешнем поколении россиян. Но, оказывается, не всё так плохо.
 

Если где-то нужен Кот - обязательно придет!
IP записан
 
Ответ #289 - 01/17/19 :: 10:08pm

Дмитрий Абрамов   Вне Форума
Матерый
Киев, Украина

Пол: male
Сообщений: 390
****
 
https://gordonua.com/specprojects/sviaschenniky.html

Цитата:
УКРАИНСКИЕ СВЯЩЕННИКИ В НАЦИСТСКИХ КОНЦЛАГЕРЯХ

Одной из категорий заключенных-украинцев в нацистских концлагерях было духовенство. Данная тема является малоисследованной, но можно утверждать, что количество священников в концентрационных лагерях было небольшим.

Такая ситуация связана прежде всего с немецкой политикой в отношении церкви как таковой. Немцы открыто не преследовали украинские церкви разных конфессий. В начале оккупации в 1941 году некоторые из них смогли восстановить свою деятельность. Речь идет об Украинской автокефальной православной церкви (которая была полностью независимой) и Украинской автономной православной церкви (которая признавала верховенство Москвы).

Такое отношение после преследования церкви советской властью привело к тому, что украинское духовенство в ранний период нацистской оккупации лояльно относилось к власти, по крайней мере декларативно. Однако были и такие священники, которые чуть ли не с первых дней оккупации открыто выступали против немецкой репрессивной политики, в частности  против преследования евреев. Среди них был отец Емельян Ковч.

Емельян Ковч (1884 – 1944 г.)

Этот греко-католический священник всю свою жизнь посвятил помощи ближнему. В качестве капеллана Украинской Галицкой армии находился с военными на передовой, чтобы поддержать их морально и физически.

В приходах, где он служил, сразу брался за организацию общественной и культурной жизни верующих. Даже в советские времена организовывал паломничества и евхаристические праздники. Был активным в общественно-политической жизни, за что его неоднократно преследовали польские, советские и нацистские власти.

Во время одного из своих заключений Ковч написал книгу "Почему наши от нас убегают". Поляки в полицейских отчетах охарактеризовали его как "особо опасного государственного преступника – украинского националиста". И действительно, отец Емельян был членом ОУН, в частности, находясь в приходе в Перемышлянах, возглавлял районную реферантуру пропаганды организации.

Но это не помешало отцу поддерживать самих поляков, когда в 1939 году пришла советская власть и их начали преследовать. Отец Емельян был первым, кто бросался помогать нуждающимся. С продуктами, или с деньгами, или просто с добрым словом он наведывался к семьям польских офицеров, которых отправили в Сибирь. Их жены спрашивали у священника: "Как ты можешь нам помогать, если мой муж еще недавно проводил в твоем доме обыски?" В ответ он только улыбался и говорил, что это его обязанность.

Через два года оккупант изменился. Теперь под репрессии попали евреи. И Ковч опять был у того, кто нуждался в помощи.

В сентябре 1941 года группа немецких эсэсовцев закрыла синагогу города Перемышляны, наполненную людьми, которые пришли молиться. Внутрь бросили зажигательные бомбы. Начался пожар. Люди бросились к двери и поняли, что попали в смертельную ловушку.

Бывший житель Перемышлян Леопольд Кляйман-Козловский так описал эти события:

"Римско-католический ксендз и группа людей из Перемышлян прибежали к отцу Ковчу с просьбой, чтобы тот помог спасти синагогу. Ковч, который в совершенстве знал немецкий язык, крикнул солдатам, чтобы пустили его в синагогу. Последние онемели от удивления, но пустили его. А отец бросился выносить людей из горящего здания. Среди прочих, кого спас отец Ковч, был раввин Белз Аарон Рокеах, который тогда находился в Перемышлянах".

Ковч был способен не только на разовый геройский поступок, но и на длительную рискованную работу.

Когда в Перемышлянах организовали гетто, отец Емельян неоднократно на свой страх пробирался туда, чтобы помочь евреям. Он приносил с собой еду, медикаменты, чистое белье и другие необходимые вещи, чтобы хоть как-то помочь людям в их беде.

Еще одним способом спасения евреев от гибели, к которому прибег священник, было изготовление так называемых арийских документов (метрические выписки из церковных книг о крещении), которые могли спасти от смерти. В частности, благодаря справкам от отца Ковча удалось выжить во время Холокоста Рубину и Итке Пизем (Карчаг).

За такую деятельность Ковча в начале января 1943 арестовала немецкая служба безопасности (SD) и посадила во львовскую тюрьму на Лонцкого. Семья, знакомые и митрополит греко-католической церкви Андрей Шептицкий делали все возможное для его освобождения из-за решетки. Нацисты поставили единственное условие: украинский священник должен письменно обязаться ничем не помогать евреям.

Отец Емельян ответил отказом. "Послушайте меня, господин Ставицкий, – сказал он тогда офицеру SD. – Вы офицер полиции. Ваша обязанность – разыскивать преступников. Пожалуйста, отдайте Божьи дела в Божьи руки". Офицер, возмущенный дерзким ответом священника, приказал вернуть его в тюрьму. Там его долго пытали, а затем отправили в концлагерь Майданек. Но даже пребывание на "фабрике смерти" не сломило священника. В одном из писем он попросил родных оставить попытки добиться его освобождения:

"Я понимаю, что вы стараетесь освободить меня. Но я прошу вас ничего не делать. Вчера здесь они расстреляли 50 человек. Если меня не будет здесь, кто поможет им перейти в другой мир? Они уйдут навеки со своими грехами в глубоком отчаянии, которое нависает над этим адом. Но сейчас они отходят с высоко поднятыми головами, оставляя свои грехи позади себя. Они переходят мост с радостью в сердцах, и я вижу, как мир и покой утверждаются в них, когда я в последний раз разговариваю с ними".

Ковч считал, что именно среди обреченных на смерть лучше всего выполнит свою миссию:

"Я благодарен Господу за его доброту ко мне... Кроме небес, это единственное место, где я бы хотел быть. Мы здесь все равны. Поляки, евреи, украинцы, русские, литовцы или эстонцы. Я здесь единственный священник. Я не могу представить, что они будут делать без меня. Здесь я могу видеть Бога – Бога, который один для всех, независимо от наших религиозных различий. Возможно, наши церкви разные, но во всех из них царит Всемогущий Господь. Когда я служу литургию, все они молятся. Они молятся на разных языках, но разве Господь не понимает всех языков?

Они умирают по-разному, и я помогаю им перейти мост. Это ли не благословение? Это ли не лучшая корона, которую Господь мог положить мне на голову? Это так. Я благодарю Господа тысячи раз в день за то, что он послал меня сюда. Я не мог бы просить у Него большего. Не впадайте в отчаяние из-за меня. Радуйтесь вместе со мной. Молитесь за тех, кто создал этот лагерь и эту систему. Они больше всех нуждаются в вашей молитве... Пусть Господь смилостивится над ними".


Емельян Ковч, заключенный №2399 в Майданеке, работал наравне со всеми другими заключенными в лагере, а после тяжелого физического труда выполнял функции священника. Духовное утешение давал всем, независимо от их национальности или вероисповедания.

Страшные лагерные условия окончательно сломили здоровье уже немолодого священника. Он умер за колючей проволокой 25 марта 1944 года, не дожив нескольких месяцев до освобождения Майданека. Официальной причиной смерти названа сердечная недостаточность. Тело отца, как и тысяч других, сожжено в одном из крематориев лагеря.

Но память о праведнике не удалось уничтожить так легко, как его тело. Спасенные им люди напоминали другим о жизненном подвиге священника. 9 сентября 1999 года Еврейский совет Украины присвоил ему звание "Праведник Украины". А в 2001 году во время визита в Украину папа Иоанн Павел II провозгласил отца Емельяна Ковча блаженным священномучеником.

В июне – августе 1942 года прокатилась волна арестов греко-католических священников в Самборе, Подгайцах, Раве-Русской, Перемышлянах, Львове. Их обвиняли в крещении евреев, чтобы скрыть их от власти, в противодействии "немецкому делу".

Аресты и преследования не повлияли на организованное митрополитом и его церковью спасение евреев. Об этой деятельности знали не только священнослужители, но и рядовые верующие. В условиях засилья тайной полиции, доносов, провалов опытных членов ОУН немецкая власть не смогла обнаружить сотен еврейских детей, женщин, мужчин, которым помогала греко-католическая церковь.

В то же время духовенство греко-католической церкви арестовывали и за непосредственное участие в украинском освободительном движении.

Семен Ижик (1913 – 1995 г.)

Семен Ижик родился 19 марта 1913 года в селе Нижнее Высоцкое Турковского уезда (Львовская область). Его жизнь была тесно связана с ОУН. Во время учебы находился в Юнацтве ОУН, за что его исключили из Львовской академической гимназии.

В 1933 году, во время учебы в частной польской школе в Турке, Ижика арестовала польская полиция. За принадлежность к ОУН его приговорили к одному году лишения свободы.

В 1935 – 1939 годах учился в семинарии УГКЦ в Перемышле. В связи с началом Второй мировой войны рукоположен в сан диакона. Некоторое время учительствовал в селе Лиски на Лемковщине. Впоследствии его рукоположил епископ Григорий Лакота. Отец Ижик служил в приходах сел Лески, Дверник и Пыняны.

11 ноября 1943 года за принадлежность к ОУН отца Ижика арестовала SD. Священника держали в тюрьмах Дрогобыча и польских городов Устрики-Долишни, Сянок, Тарнов и Краков. Впоследствии он прошел целый ряд концентрационных лагерей: Гросс-Розен, Бухенвальд и Дора-Миттельбау.

В концлагерях неизбежными испытаниями для узника были холод, голод и издевательства со стороны тех, кто занимал административные должности. Отец Ижик в своих воспоминаниях описывает один из таких эпизодов:

"Ужасом для нашего командо был русский капо Василий. Родом он был из Москвы. В 1941 году попал в немецкий плен, после из плена передали его в кацету. Это бывший старшина Красной армии. Он так зверски издевался над заключенными, что его прозвали "Сталиным". Василий был капо для уголовного отдела. Рассказывают, что в 1942 году он почти каждый день убивал по несколько заключенных во время работы, чтобы у этих "законченных" (умерших) забрать "фриштиг" (второй завтрак), чтобы самому съесть. Попасть в его команду означало на самом деле то же самое, что быть осужденным в крематорий".

В лагере отец Ижик занимался священнической работой. В 1945 году его перевели в концлагерь Берген-Бельзен, откуда освободили британско-канадские войска. После войны священник организовал Лигу украинских узников немецких тюрем и концентрационных лагерей, в английской оккупационной зоне такой филиал насчитывал 700 заключенных.

В 1945 ‒ 1947 годах был священником в лагере для перемещенных лиц в городе Ганновер. Впоследствии уехал в Канаду. В городе Виннипег издавал украинский католический еженедельник "Поступ" и детский журнал "Мой друг".

Входил в состав Антибольшевистского блока народов. В 1968 году архиепископ Иосиф Слепой назвал его крилошанином (высший титул священника в епархии, которым дается право носить особые отметки – пелерину и нарукавники), а в 1977 году – митратом-архипресвитером (такой титул присваивается за особые заслуги, а его обладатель получает право носить митру – головной убор для богослужений в форме короны). Комитет украинский Канады отметил отца Ижика Шевченковской медалью.

Под репрессии попадали и православные. Концлагерем для священников называли Дахау. Именно здесь было сконцентрировано их значительное количество. К концу 1940 года в Дахау начали свозить священников из других лагерей. К концу войны через лагерь прошло 2720 священников более 20 национальностей.

Особенно много среди них было поляков, немало было немцев, чехов, французов, украинцев. Таким образом нацистская Германия проводила политику уничтожения национальных элит покоренных стран.

Сначала священники находились в более привилегированном положении – они меньше работали, их лучше кормили. Но уже в сентябре 1941 года привилегии отменили, священники стали объектом еще больших издевательств, чем над другими узниками, на них чаще проводили медицинские опыты.

Василий Иваняс (1901 – 1964 г.)

Игумен Иоанн (Василий Иваняс) родился 29 августа 1901 года в селе Кошелево Хустского района (Закарпатская область) в крестьянской семье. В 1907‒1913 годах учился в народной школе. В 1923 – поступил послушником в Свято-Николаевский мужской монастырь в селе Иза. 20 августа 1924 года пострижен в монашество.

В начале 1924 года Иваняс отправился в Сербию, где поступил в монашескую школу при монастыре Раковица. 3 декабря 1925 года епископ Новосадский-Бачкский Ириней (Чирич) рукоположил Иоанна в сан иеродиакона. 21 ноября 1925-го патриарх Сербский Димитрий (Павлович) рукоположил его в иеромонахи.

Вернувшись в Подкарпатскую Русь (Закарпатье), получил  назначение священником в селе Нижний Быстрый. Обслуживал приходы в селах Нанково, Вонигово, Русское Поле, Лисичово, Прислоп, Воловец, Волово (ныне поселок Межигорье). Со 2 марта 1936 года находился в селе Канора в Воловецком районе.

25 мая 1941 года венгерские органы безопасности арестовали иеромонаха Иоанна по подозрению в сотрудничестве с советскими партизанами. Сначала его держали под стражей в ужгородской тюрьме, а 23 июня 1941 года перевезли в Будапешт. Затем в ноябре 1941 года этапировали в концлагерь в городе Вац (Венгрия), где 16 мая 1943-го его приговорили к 10 годам заключения по обвинению в измене венгерскому государству. С 27 октября 1944-го по 29 апреля 1945-го находился в концентрационном лагере Дахау в Германии.

Иеромонаха Иоанна освободили из заключения американские войска. По возвращении в Закарпатье он получил назначение настоятелем прихода в селах Богдан и Выдричка Раховского района. С 1951 года работал в селе Квасы того же района. Его возвели в сан игумена. Умер в 1964 году. Похоронен на сельском кладбище в селе Кошелево Хустского района.

Тома Росоха (1903 – 1983 г.)

Тома Росоха родился 11 апреля 1903 года в селе Нижний Быстрый Хустского района (Закарпатская область). Его семья участвовала в возрождении православного движения в начале ХХ века, из-за чего ее преследовали венгерские власти. Деда убил венгерский жандарм, а отца и мать приговорили на Мараморош-Сигетском процессе к двум годам заключения.

В годы Первой мировой войны Тома батрачил, а с 1918 года работал на лесоразработках в Гуменном, Драгово, Долгом, Сваляве.

В 1924 году поступил послушником в Свято-Николаевский мужской монастырь в селе Иза. 9 июля 1927-го пострижен в монашество, 7 октября 1928-го рукоположен в иеродиакона, а 2 марта 1929 года – в сан иеромонаха.

Первый приход, где служил отец Феодосий, находился в селе Ребрин возле Михайловцев (ныне территория Словакии). С 1931 года был настоятелем прихода в селе Воловец (районный центр в Закарпатской области).

В 1939 году отец Феодосий создал подпольную группу, которая собирала информацию и передавала советским пограничникам. 24 мая 1941 года его арестовала венгерская контрразведка и перевезла в Ужгород, а в июне ‒ в Будапешт.

С ноября 1941-го находился в концлагере в городе Вац (Венгрия), где 16 мая 1943-го его приговорили к пожизненным каторжным работам. Затем иеромонаха держали в тюрьме города Комарно (Словакия), а позже перевели в концлагерь Дахау.

Освобожден из заключения американскими войсками 29 апреля 1945 года. После возвращения домой под давлением советских органов Росоха оставил монашество, женился. Работал на различных государственных должностях, в частности директором санатория "Карпаты". Умер в Ужгороде 14 апреля 1983 года.
 

Я не позволю страху взять верх над совестью(с)коммандер Шепард.
IP записан
 
Ответ #290 - 01/27/19 :: 8:00pm

Элхэ Ниэннах   Вне Форума
сантехник
Москва

Пол: female
Сообщений: 24721
*
 
«Живые зимовали вместе с мертвым» — уникальные записи из блокадного дневника

...

Она умерла недавно. Пожилая женщина, Клара Петровна Никитина, вырастившая детей, внуков, даже правнуков. А после ее смерти нашли дневник, который она вела.
В этом уникальном документе мелким, аккуратным почерком, по привычке экономя даже бумагу, были записаны ее воспоминания о военном детстве в блокадном Ленинграде.
Когда началась война, третьекласснице Кларе было 11 лет. Ее отец был военным, вместе с батальоном находился в Могилеве. Его ранили в финскую кампанию — пуля прошла в двух сантиметрах от сердца. Клара жила с матерью и пятнадцатилетней сестрой Розой. В войну ей предстояло похоронить их обеих. Но это будет позже…
Несмотря на все тяготы и лишения, выпавшие на долю маленькой Клары, она до конца своих дней в современном и мирном уже Петербурге сохранила чувство юмора и жизнелюбие. Возможно, именно они и помогли Кларе Никитиной вынести все испытания блокады, считает ее внучка Любовь Литвякова.

[все видео смотрите в исходном материале по ссылке]


Начало…
Уже пожилая Клара Петровна скрупулезно описала каждый из пережитых военных дней в старомодной клетчатой тетради. Вот эти строки:
— 22 июня 1941 года. Солнечное утро не предвещало ничего плохого. Настроение было хорошее. Впереди целый день без осадков (так вещало радио накануне). Я взяла рукоделие и голубую табуретку, которую для меня сделал сосед дядя Паша, и пошла во двор. Села под окно и стала вышивать. Из окна высунулась Зоря и стала мне кричать, но так как она шепелявила, я не сразу поняла, о чем. Но потом сообразила, что это война, напали немцы и бомбили Киев…

Голод начался не сразу. Сначала город начали бомбить. Количество продовольствия начало сокращаться. Потом запылали Бадаевские склады. Потом перестали выдавать продукты, кроме хлеба. Пришла страшная морозная зима 1941 — 1942, унесшая тысячи жизней.

— Люди простаивали в магазинных очередях с 8 утра до 8 вечера 12 часов в надежде хоть что-нибудь получить по карточкам. Но продуктов не было, и вечером расходились все по домам. Но не все могли вернуться домой. Несколько трупов остались лежать, так как они уже мертвые стояли в очереди, зажатые живыми, и не могли упасть — так плотно был забит магазин людьми, ожидавшими продукты. Мертвых оттаскивали на край панели и оставляли их до того, как бригада на санях не вывезет их на братское кладбище, которое образовалось на месте бывших огородов на правой стороне реки Смоленка на острове Декабристов.

«Малиновый» чай…
На 7 ноября — это Клара запомнила — их поздравил по радио товарищ Сталин. Он обещал, что враг будет разбит, а победа будет за нами. Отец был на фронте. Матери Клары становилось все хуже и хуже. Наконец, перед Новым годом семье выдали немного сахара и 1942-й встречали пшеничной кашей, которая запомнилась Кларе на всю оставшуюся жизнь.

— Мамочке становилось все хуже и хуже. Продукты, которые получили в конце декабря, съели, и в доме не осталось ни крошки. И не то что продукты, хлеб перестали выдавать. Вот тут пошла поголовная смертность. Мой сосед Женя Турманов позвал меня на Смоленское кладбище. Там были кусты малины. Мы пошли в лютый мороз наломать веток, чтобы их заварить кипятком и пить, как чай. Жене было 14 лет. Это был высокий мальчик, и если ему снег был выше колен, то мне по пояс. Я брела за ним по его следам, так как не было ни тропинки, ни дорожки. Падала, он меня вытаскивал из снега. Было ему нелегко, так как он тоже был истощен голодом. Замерзшие, все в снегу, мы добрели до малины, наломали веток. Обратный путь домой был трудный. Я без конца падала, а он меня тащил едва ли не на себе. Пришли домой, от мороза рот не открывался, руки были как крюки, нос побелел, так как я его отморозила. Мама, как могла, меня растерла. Поставили кофейник и старыми книгами вскипятили воду. Туда положили ветки малины, и чай был готов. Сестричка пришла из магазина. Она там простояла 12 часов, не имея крошки во рту, ожидая, что выдадут по карточкам хлеб, но напрасно, хлеба не было уже два дня. Какой вкусный и ароматный был чай. Розовый, и нам казался очень сладким. Потом мы жевали ветки малины. Они тоже нам показались божественными…

...
Клара Шпаковская в детстве.
Фото из личного архива Клары Никитиной


«Суп» на снегу…
— Хлеба не выдали и на третий день. Зато на четвертый мы получили тройную порцию. Многие съедали его на выходе из магазина, а придя домой, ложились и умирали от заворота кишок. С нами могло бы случиться то же самое, но мы догадались покрошить его в тарелку и залить кипятком. Получился «суп». Вот поэтому такой беды и не случилось с нами…
…Дошел слух, что в столовой выдают суп по крупяным талонам. Я взяла бидончик и пошла. Давка стояла ужасная. Кто за кем, было непонятно. Руки было не вытащить, так как меня сжимали со всех сторон. Супа не хватило многим, в том числе и мне. А суп был вода, заболтанная с мукой. Передо мной вышла женщина с бидоном и поскользнулась. Бидон выпал из ее рук, и суп вылился на снег. Женщина закричала диким голосом, потом упала и стала грызть снег, на который вылилось содержимое бидона.

Хлебный вор…
— Утром в 6 часов я взяла хлебные карточки и пошла в булочную за хлебом. Карточки у меня были мамина и моя на 375 грамм хлеба. Сестричка взяла свою карточку на 125 грамм хлеба и пошла в магазин дежурить (может, выдадут продукты). Мама ей сказала, чтобы она его выкупила и съела в магазине, так как там стоять надо было двенадцать часов.
Я выкупила хлеб, и только вышла из булочной, как какой-то парень вырвал у меня хлеб и убежал. Я кричала погромче той женщины, что пролила суп. Я орала так, что слышно было по всему Васильевскому острову. Люди ахали, охали, но помочь мне никто не смог. Парень убежал и, наверное, на ходу этот хлеб съел.
Я бежала домой по 17-й линии и орала не своим голосом, и на Камской улице, и в парадной, и не закрывала рот. Влетев в квартиру, я своим криком разбудила всех соседей. Все выскочили в коридор с вопросом: «Карточки украли? — Нет, хлеб. Слава Богу!»
Мы с мамочкой ждали мою сестричку. Она пришла вечером и вытащила из кармана свою порцию хлеба. Видимо, ей кто-то сказал в магазине, что у меня вырвали хлеб. Она не съела его. Она принесла его домой, и мы разделили эту порцию на три части.


...
Фото из личного архива Клары Никитиной

Тимуровцы…
— Еще в сентябре в нашей школе образовали госпиталь. И мы, бывшие ученики 11 школы 3А класса, договорились шефствовать над ранеными бойцами. До войны мы посмотрели фильм «Тимур и его команда», тимуровское движение нас всех захватило. Ну что ж, и мы так сможем, — подумали мы. Договорились между собой и пошли в школу. Никто не возражал, что мы будем приходить и помогать раненым, но только в ту палату, где мы учились — это был наш класс, и учительницей до войны была Насевич Валентина Александровна, старая, но очень нами любимая. Я, Люба Раскуратова, Лида Иванова, Шура Федорова, Надя Артемьева, Виктор Горшков, Алик Скалецкий, Слава Петров.
Мы писали письма по просьбе раненых, читали им книги, читали стихи, просто сидели и разговаривали. Многие умирали. Во дворе был сарай, куда их выносили. А когда сарай набился полный, их вывозили машинами на братское кладбище и хоронили в общих могилах. Постепенно наша группа редела. Первым умер Витя Горшков. Было уже очень холодно, и его мама не смогла его похоронить, так как земля была очень твердая. И его труп поставили в угол комнаты. Так он и простоял до тепла в комнате. Живые зимовали вместе с мертвым.
До войны мы с Витей сидели за одной партой. Это был хороший, жизнерадостный мальчик, озорной. Мы с ним часто ссорились. Я его выгоняла со своей парты, он послушно брал портфель и шел на «галерку». Но когда наша учительница входила в класс и видела его не на своем месте, то командовала: «Горшков, марш на свое место». Он так же послушно брел, взяв портфель, на свое место. Так и просидели мы с ним за одной партой три года. И, возможно, до десятого класса просидели бы, если бы не пришла к нам война.

...
Класс Клары Шпаковской.
Фото из личного архива Клары Никитиной


— В очередной раз пошла я за водой. Я брала ее из люка. Люк вокруг обледенел. Чтобы достать воды, надо было ложиться на живот и, если позволит рука, доставать воду. Я тянулась, тянулась и начала сползать вниз головой. Женщина, стоявшая сзади, увидела, что я сейчас нырну, закричала и упала на меня. Она кричала: «Бросай чайник!». Чайник был полон воды, как я могла его бросить! Другого не было. «Помогите!», — кричала женщина. Я не выпускала чайник. Кто-то лег на живот, протянул руку и вырвал его из моих замерзших рук. Кто-то потащил меня за ноги. Так мне не дали утонуть. Я еще долго пользовалась этим чайником. Потом я привязала к нему веревку, и больше мне не приходилось ложиться на живот, чтобы доставать воду.

Сосед дядя Павел…
— В нашей квартире жил дядя Павел со своей женой. Он работал грузчиком. Они не голодали. Дядя Павел воровал муку, а его жена пекла хлеб в печке. У них и дрова были. Когда она пекла хлеб, то запах стоял по всей квартире, а у нас судороги сводили рот. И вот однажды жена дяди Павла тетя Настя дала нам с сестренкой заказ — связать ей скатерть. Мы вязали эту скатерть при коптилке, замерзшими руками, день и ночь. Все гадали, сколько нам даст тетя Настя хлеба за работу. А когда работа была окончена, скатерть получилась полтора на полтора метра, то мы получили 200 грамм хлеба. Тетя Настя пекла хлеб, а дядя Павел продавал его на рынке, то есть, менял на золото. Сотрудники ОБХС его «застукали», сделали обыск, конфисковали продукты и посадили. Больше мы его не видели. А тетя Настя опасливо прожила всю войну, но ни в чем не нуждалась.

Мама…
— Моя сестричка часто падала в обмороки, и мама совсем не вставала с постели. У нас распухли ноги и болело сердце. Врачи ходили по квартирам, такие же голодные и слабые, как мы. Всем подряд выписывали белладонну, которая никому не помогала.
И вот, в ночь с 30 января на 1 февраля мама попросила сестренку позвать бабушку, которая жила в этой же квартире. Бабушка пришла. Маме было очень плохо. Она только и успела сказать бабушке: «Мама, не оставь детей» и умерла.
Плакала бабушка. Плакали мы с сестрой. Нет больше нашей мамочки. Не увидим мы ее большие ласковые глаза. Не погладят нас ее заботливые руки. И что мы скажем папе, когда он вернется? Писем от него все не было. А мы писали и писали ему.
…Сосед сколотил из фанеры гроб. Бабушка маму обмыла, причесала. И надо было нести ее хоронить на новое братское кладбище за рекой Смоленка. Могильщики запросили, чтобы вырыть могилу, 1 кг 600 грамм хлеба, 10 пачек папирос и 1000 рублей денег. Бабушка влезла в долги и уплатила.
2 февраля 1942 года похороны. В ночь с 1 на 2 февраля сестра отправила меня спать к бабушке, а сама всю ночь простояла у маминого гроба. Ей было только 35 лет, моей мамочке. Я проплакала всю ночь.


...
Дневник Клары Никитиной.
Фото: Пятый канал / Юрий Николаев


Сестра…
— Бабушка с тетей стали над нами шефствовать, а потом тетя стала нашим опекуном. Жить стали без мамы. Нужны были деньги, чтобы выкупать продукты, а их не было.
10 февраля сестре исполнилось 16 лет, и сосед дядя Миша Турманов пообещал устроить ее на завод Калинина, где работал сам. Через некоторое время сестра устроилась на работу, а я осталась дома за хозяйку.
Сестра проработала один месяц на заводе, а потом там всем поголовно сделали уколы от дизентерии. Очень много рабочих завода сразу же заболели, в том числе, и моя сестра. Открылся понос. Это была погибель для истощенного организма.
Вызвали на дом врача. Врач сказала, что организм не перенес прививку. Возможно, это было вредительство, чтобы убить много людей, которые работали для фронта на военном заводе.
Заболел после укола и дядя Миша Турманов. Мы думали, что он умер где-нибудь на улице, но оказалось, что его прямо с работы отвезли в больницу. Он очень долго там лежал и все-таки остался жив. И после войны еще долго работал на этом заводе, до самой пенсии.


...
Родители Клары.
Фото из личного архива Клары Никитиной


Только после войны Клара узнала, что отец ее погиб на фронте. На финской войне осколок снаряда прошел рядом с его сердцем, а на Великой Отечественной — другой — попал точно в него,

Есть ли у этой истории счастливый конец? Смотря что таким считать. Клара похоронила мать. Похоронила сестричку, умершую от дизентерии. Сама выжила. Была эвакуирована после прорыва блокады. Вернулась в Ленинград. Вышла замуж, превратившись из Клары Шпаковской в Клару Никитину. Имела множество наград от государства. Дожила до 2019 года. Мечтала издать тетрадку со своими воспоминаниями. Но так и не успела сделать этого при жизни…

Автор: Анна Долгарева

Над материалом также работали: Алена Буравицкая, Лев Коновалов, Юрий Николаев

Редактор: Алексей Синько

https://m.5-tv.ru/news/237453/zivye-zimovali-vmeste-smertvym-unikalnye-zapisi-iz
blokadnogo-dnevnika/?fbclid=IwAR0g9mRwVV2rhw9sTlOBAWqeJbaqT3gN7-DazeNLPi3Cn9fmwJ
CM0-zqwvU
 

My armor is contempt.
IP записан
 
Ответ #291 - 01/27/19 :: 10:11pm

Элхэ Ниэннах   Вне Форума
сантехник
Москва

Пол: female
Сообщений: 24721
*
 
Еще в тему блокады.
https://www.youtube.com/watch?v=qWPC2uVjzk8

 

My armor is contempt.
IP записан
 
Ответ #292 - 01/27/19 :: 10:14pm

Элхэ Ниэннах   Вне Форума
сантехник
Москва

Пол: female
Сообщений: 24721
*
 
И Владимир Киреев, "Блокадный ангел".

...

...

...

...

...

...
 

My armor is contempt.
IP записан
 
Ответ #293 - 01/30/19 :: 12:56am

Элхэ Ниэннах   Вне Форума
сантехник
Москва

Пол: female
Сообщений: 24721
*
 
Пишет Елена Иванова
26 января в 21:13


С женщинами, пережившими блокаду, я познакомилась, когда приехала в Ленинград. Одна из них была лучшей подругой моей тёти, а у другой мы с мужем снимали комнату. Их звали Людмилами.

Людмила моей тёти была одинокая, добрая, мягкая и справедливая. Она всегда говорила то, что думает, но без оскорблений. Любила пошутить. Её холодильник всегда был наполнен едой. Причём, она каждые два-три дня готовила по несколько видов первого и второго. А к чаю у неё всегда были свои пироги с разной начинкой. Она несколько часов проводила на кухне, как-будто готовила для огромной семьи. Со стороны это выглядело так, что все все её домочадцы вот-вот должны вернуться кто с работы, кто из школы, а кто с палочкой со скамейки из сквера. А сама ела очень мало. Как ребёнок. Для кого она это делала, её никто никогда не спрашивал. Она ничего не выбрасывала, а всё раздавала знакомым и подругам. И очень обижалась, когда я звонила и говорила, что сегодня не смогу забежать. "Ну и что мне теперь выбросить всё это?! Нет, давай приходи и забирай!" У неё всегда всегда текли слёзы, когда она говорила о своём старшем брате. Он не пережил Блокаду. И ещё мне тётя рассказывала, что у Люды был патологический страх рожать. Слишком много мёртвых детей она видела. Поэтому не вышла замуж.

Людмила Михайловна, у которой мы жили за стенкой в их с мужем двухкомнатной квартире, была маленькой премаленькой. Она говорила, что расти перестала в семь лет. Что-то нарушилось в организме от голода. Сзади её можно было принять за девочку. Одежду и обувь она покупала в Детском Мире на Московском проспекте. Её там все продавцы знали.

Люсина старшая сестра Галя помешалась в Блокаду и осталась полувменяемой. Я её видела много раз. Она жила в коммуналке на Большой Зеленина. Раньше она там с мамой была, а потом осталась одна и Люся ездила с Площади Мужества её кормить, и иногда меня с собой брала. Когда Лёша(муж Люси) умер, она забрала сестру к себе. Так и прожили вместе до самой смерти эти вечные маленькие девочки.

Люся много чего мне рассказывала про Блокаду. Я сначала не могла поверить в это. Не понимала о чём она говорит. Как-будто слышала её детский голосок, но информация до меня не доходила. Верней, доходила, но казалась не реальной. Не из это мира. Не могло быть такого ада в моём любимом городе. Не могла понять и почувствовать этот ужас. Дошло через несколько лет.

Люся Михайловна не смогла родить. Было несколько беременностей, которые заканчивались выкидышами и постоянные обмороки в это время. Врачи сказали, чтоб она распрощалась с этой мечтой. Слишком маленькое тело для вынашивания младенца. Один раз она почти выносила девочку, но в восемь месяцев потеряла её и чуть сама не умерла.

Муж Людмилы Михайловны приехал в Ленинград восстанавливать город после войны, а потом устроился рабочим на завод, где Люся работала машинисткой. Он как увидел её, так сразу влюбился и до конца жизни любил, а она его.

У Люси во всех встроенных шкафах, на всех антресолях, во всех углах стояли ящики с консервами. Некоторым было по десять-пятнадцать лет. Трогать их было нельзя. Это был НЗ. На случай блокады. Когда я ей говорила, что они уже испортились, она отвечала, "Ну и что? Что их съесть нельзя что ли будет? Не такое ели." И рассказывала, что они тогда ели.

Вы задумайтесь только! Они делали запасы на случай блокады. Они, после всего, что пережили, готовы были пройти через это снова, запасались продуктами, но не собирались сдаваться!

Однажды мне нужен был горошек для винегрета, а магазины уже были закрыты и она нарушила свой запрет трогать запасы. Даже Лёша удивился такому. С самого дальнего, верхнего стеллажа, забравшись на стремянку, достала пыльную с ржавой крышечкой баночку горошка и торжественно вручила мне. Я его промыла в дуршлаге, ошпарила кипятком и перемешала со всем остальным. Муж несколько секунд смотрел на меня дикими глазами. Пришлось зыркнуть на него, как я это умела и он понимающе кивнул. Мы не отравились. И даже никаких признаков отравления не было. После этого Людмила Михайловна сказала, что мы можем называть её тётей Люсей, а её мужа дядей Лёшей.

Я готовила с расчётом, что мы будем есть вместе. Люся всегда удивлялась порциям. "Ты сколько нам навалила! Да нам этого на три дня!" Хотя это были самые обычные порции. Они просто очень мало ели. Как дети. Даже меньше. Они даже детсадовской дневной нормы не съедали. "Ленка, ты такая обжора! Мы столько не жрём!"

Люся была хохотушкой и острой на язык. Могла и матюгнуться Подмигивание, а вот Лёша никогда. Ни разу её не видела унылой. Я помню все её шутки, подколы и выражения, и часто пользуюсь ими.

И ещё, моя дочь появилась во мне, когда мы жили в одной квартире с Лёшей и Люсей. И говорит, что помнит наши разговоры с ними, хотя была ещё в утробе. И даже Люсину собачку, её любимую Симочку, помнит.

И мы не забудем.

https://www.facebook.com/photo.php?fbid=984813601642447&set=a.149331071857375&ty...
 

My armor is contempt.
IP записан
 
Ответ #294 - 05/06/19 :: 12:14am

Seras Victoria   Вне Форума
При исполнении
Париж

Пол: female
Сообщений: 1367
*****
 
«Милый мой, дорогой Иосиф! Прости меня за такое письмо, но я не могу больше молчать. Я должна сообщить тебе только правду... Я пострадала на фронте. У меня нет рук и ног. Я не хочу быть для тебя обузой. Забудь меня. Прощай. Твоя Зина».
Написать такое жениху она смогла не сразу – только через несколько месяцев после операций и бессонных ночей... О чем думала искалеченная молодая женщина, когда диктовала эти строки, можно только догадываться. Но то, что ответ изменил её судьбу, сомнений не вызывает.
С Иосифом Марченко Зина Туснолобова познакомилась весной 41-го, расписаться молодые не успели: Зина проводила его на фронт в первые дни войны. А сама ушла добровольцем в июле 42-го после того, как окончила школу медсестер.
В первых двух боях Зина вынесла из-под огня 42 раненых и уничтожила 11 фашистов. За этот подвиг девушку наградили орденом Красной Звезды. За 8 месяцев кровопролитных боев на Воронежском фронте она вынесла с линии огня 123 раненых солдата и офицера.
Февраль 1943-го разделил её жизнь на «до» и «после»... Спасая раненого командира, девушка была тяжело ранена. Чудом наши разведчики, возвращаясь из немецкого тыла, услышали её тихий стон. Тело девушки пришлось выбивать финками из замерзшего кровавого месива. Десять дней врачи боролись за её жизнь, но обмороженные руки и ноги спасти не удалось – началась гангрена. Восемь тяжелейших операций, страшные боли, полная беспомощность...
Спустя несколько месяцев девушка надиктовала дежурной медсестре последнее письмо любимому, а сама стала, как могла, подбадривать других раненых – её переносили из палаты в палату.
Однажды она упросила комсомольцев отнести её на «Уралмаш».
– Дорогие друзья! Мне 23 года. Я очень сожалею, что так мало успела сделать для своего народа, для Родины, для Победы. У меня нет теперь ни рук, ни ног. Мне очень трудно, очень больно оставаться в стороне, – говорила она рабочим, лежа на носилках. – Товарищи! Я вас очень, очень прошу: если можно, сделайте за меня хотя бы по одной заклепке для танка.
Через месяц на фронт ушли пять танков, которые рабочие выпустили сверх плана. На бортах боевых машин белой краской было выведено: «За Зину Туснолобову!»
Главный хирург свердловского госпиталя Н. В. Соколов утешал её и обещал чуть позже «сделать» руку. Она отказывалась – слишком болезненны были эти операции. Но ответ, который прислал Иосиф, вдохнул в неё новые силы:
«Милая моя малышка! Родная моя страдалица! Никакие несчастья и беды не смогут нас разлучить. Нет такого горя, нет таких мук, какие бы вынудили забыть тебя, моя любимая. И у радости, и у горя – мы всегда будем вместе. Я – твой прежний, твой Иосиф. Вот только бы дождаться победы, только бы вернуться домой, до тебя, моя любимая, и заживем мы счастливо… Писать больше некогда. Скоро пойдем в атаку. Ничего плохого не думай. С нетерпением жду ответ. Целую бесконечно. Крепко люблю тебя, твой Иосиф».
Зина воспряла и согласилась на сложную операцию. Ей разделили кости левой руки и обшили их мышцами так, чтобы получились два сжимающихся «пальца». Она училась умываться, причесываться, брать предметы. На остаток правой руки ей сделали резиновую манжетку, в которую вставлялся карандаш, – и Зина заново научилась писать.
Они расписались сразу после победы – Зина встретила Иосифа, крепко стоя на ногах. У них родился сын Владимир, потом – дочь Нина. Зинаида научилась самостоятельно стряпать, топить печь и даже штопать ребятам чулки.
«Мама не думала, что она – ущербная, она жила полной жизнью», – рассказывала в одной из телепередач её дочь. И правда, Зинаида Михайловна не теряла ни одного дня. Работала диктором на радио, постоянно выступала в школах и трудовых коллективах, писала письма в разные концы огромной страны, научившись управляться пишущей ручкой с помощью локтей...
Иосиф Марченко и Зинаида Туснолобова прошли жизнь вместе до конца. Они вырастили яблоневый сад, о котором мечтали в дни войны, подняли сына и дочь, были рады каждому мирному дню. Зинаиде Туснолобовой-Марченко было присвоено звание Героя Советского Союза.

...
 

Что находится за небесами?
IP записан
 
Ответ #295 - 05/10/19 :: 2:44pm

Элхэ Ниэннах   Вне Форума
сантехник
Москва

Пол: female
Сообщений: 24721
*
 
ЖИВАЯ ИСТОРИЯ.

"Нашу Победу у нас не отнять"

После войны семья наша почти два года кочевала по разорённой войной Украине, так как воинская часть отца восстанавливала разрушенные немцами аэродромы. На одном из полустанков отец, выскочивший с чайником за кипятком, вдруг вернулся, неся вместе с товарищем безногого солдата. За ними внесли солдатский рюкзак и старенький баян. Ноги у солдата были отняты по самый пах. А сам он был молод, красив и, что называется, в "стельку" пьян. На удивлённые вопросы мамы и бабушки отец отвечал кратко и потрясённо: "Он пел!" Молодого инвалида старательно обтёрли мокрым полотенцем и уложили на топчан теплушки. Тем временем офицеры, желая установить личность солдата, проверили его рюкзак и были полностью сражены: безногий солдат был награждён пятью боевыми орденами, а отдельно, в красной коробочке, лежал Орден Ленина. И был инвалид сержантом Авдеевым Николаем Павловичем от роду двадцати пяти лет. Офицеры, прошедшие войну, многие, как мой отец, ещё и финскую, знали цену таким наградам. Среди орденов лежало письмо. Видно было, что его неоднократно комкали, а потом расправляли. Письмо было подписано: "любящая тебя Шурочка". "Любящая Шурочка" писала, что будь у Николая хоть одна нога - она бы за ним в госпиталь приехала. А уж совсем ползуна она, молодая и красивая, взять не может. Так и писала Шурочка - "ползуна!" В вагоне повисла угрюмая тишина. Мама всхлипнула, бабушка убеждённо сказала: "Бог её накажет!" - и ещё раз бережно обтёрла лицо спящего.

Спал безногий солдат долго, а проснувшись, казалось, совсем не удивился, что едет неизвестно куда и неизвестно с кем. Так же легко согласился он остаться пока в нашей части, сказав при этом: "Там видно будет". Охотно откликнулся Николай и на просьбу спеть, с которой на удивление робко обратился мой отец, вообще-то человек не робкого десятка. Он впоследствии как-то, казалось нам тогда, робел перед Авдеевым. Это было преклонением перед уникальным талантом. Авдеев запел. Бархатный бас поплыл по вагону и словно заполнил собой окружающее пространство. Не стало слышно грохота колёс, за окном исчез мелькающий пейзаж. Сейчас иногда говорят - "попал в другое измерение". Нечто подобное произошло тогда с пассажирами вагона-теплушки. Я до сих пор думаю, что мне довелось в детстве слышать певца, обладающего не только уникальным голосом, но и ещё богатой, широкой душой, что и отличает великих певцов от бездарностей. Однажды я спросила бабушку: "Почему, когда дядя Коля поёт, облака то останавливаются, то бегут всё быстрей?" Бабушка задумалась, а потом ответила мне, как взрослой: "А ведь и правда! Это у нас душа от его голоса то замирает, то к Богу устремляется. Талант у Коленьки такой особый".

А вскоре произошло то, что заставило окружающих посмотреть на певческий талант Авдеева с ещё большим изумлением.

Через дорогу от школы, где жили офицерские семьи, в небольшом домике жила пожилая еврейка - тётя Пейся со своей очень красивой дочерью Розой. Эта ещё совсем молодая женщина была совершенно седой и немой. Это произошло с ней, когда в одном из маленьких местечек Белоруссии немцы уничтожали евреев. Чудом спасённая русскими соседями, лёжа в подвале со ртом, завязанным полотенцем, чтобы не кричала, Роза слышала, как зовут её из рядом горящего дома её дети - близнецы.

Несчастная мать выжила, но онемела и поседела.

В один из летних вечеров, когда Роза с лотком маковых ирисок зашла к нам во двор, на своей тележке на крыльцо выкатился дядя Коля. Надо сказать, что к этому времени он был уже официально оформлен комендантом офицерского общежития и получал зарплату, по существу был членом нашей семьи. Женщины поставили перед ним тазик с вишней, мы, дети, облепили его, и он рассказывал нам что-то очень смешное. При виде седой Розы дядя Коля вдруг замолчал и как-то особенно внимательно стал вглядываться в её лицо. Потом он запел. Запел, даже не попросив, как обычно, принести ему баян. Помню, что пел он какую-то незнакомую песню о несчастной уточке - лебёдушке, у которой злые охотники, потехи ради, убили её утят-лебедят. Могучий бас Авдеева то жалобно лился, то скорбно и гневно рокотал. Подняв глаза, я увидела, что все окна большого дома были открыты и в них молча застыли люди. И вот Роза как-то страшно замычала, потом упала на колени, подняла руки к небу, и из губ её вырвался молодой, звонкий и безумный от горя голос. На еврейском языке взывала к Богу несчастная мать. Несколько женщин, бросившихся к ней, застыли по знаку руки певца. А он всё пел, а Роза кричала всё тише и тише, пока с плачем не упала на траву. Её спешно подняли, внесли в дом, и около неё захлопотал наш полковой врач.

А мы, рано повзрослевшие дети войны, как суслики, столбиками, остались сидеть молча в тёплой темноте южной ночи. Мы понимали, что стали свидетелями чуда, которое запомним на всю жизнь. Утром пришла тётя Пейся и, встав перед дядей Колей на колени, поцеловала ему руку. И снова все плакали. Впрочем, в моём детстве плакали часто даже мужчины. "Почему взрослые плачут? - спросила я маму. "Это слёзы войны, - ответила мне она, - в войну-то нам плакать было некогда, да и нельзя. Надо было выстоять, чтобы детей спасти. А теперь вот слёзы и отливаются. Твоё поколение уже не будет плакать. Только радоваться".

Надо сказать, что я с горечью вспоминаю эти мамины слова. Радуюсь редко.

Шёл 1947 год. И вот стало происходить что-то странное, непонятное нам, детям. С улиц города стали исчезать инвалиды, которых до этого было так много. Постукивали палочками слепые, но безрукие и безногие, особенно такие, как дядя Коля, практически исчезли. Взрослые испуганно и возмущённо шептались о том, что людей забирают ночами и куда-то увозят. В один из вечеров я услышала, как родители тихо говорили, что дядю Колю придётся спрятать, отправить к родным мамы, на дальний казачий хутор.

Маршал Георгий Константинович Жуков

Работа над воспоминаниями


Но здесь произошло событие, которое предопределило дальнейшую судьбу Николая Авдеева и стало таким ярким эпизодом в моей жизни. В 1947 году страна-победительница торжественно праздновала 800-летие Москвы. Повсюду висели флаги и транспаранты, проходили праздничные мероприятия. Одним из таких мероприятий должен был стать концерт в Доме офицеров. Случилось так, что проездом на какую-то инспекционную поездку в городе на целый день остановился маршал Георгий Константинович Жуков. Взрослые называли его коротко и уважительно "сам Маршал". Именно так это и звучало - с большой буквы. Отец пояснил мне, что я видела его в кино, когда, как и все, неоднократно смотрела Парад Победы. "Ну, на коне! Помнишь?" - говорил отец. Честно говоря, коня я помнила очень хорошо, удивляясь каждый раз, почему у него перебинтованы ноги. Маршала же я практически не разглядела. И вот офицерам объявили, что на концерте сводной самодеятельности воинских частей будет присутствовать Жуков. Каждый вечер шли репетиции, и на одной из них было решено, что цветы маршалу буду вручать я. Не могу сказать, что меня, в отличие от моей семьи, это обрадовало. Скорее, наоборот. Мне вообще очень не хотелось идти на концерт, ведь я всё это видела и слышала неоднократно. Теперь я уже никогда не узнаю, почему выбор пал на меня. Скорее, из-за совершенно кукольной внешности, которая, кстати, полностью не совпадала с моим мальчишеским характером. Два дня у нас в коммуналке строчил старый "Зингер". Мне спешно шили пышное платье из списанного парашюта. Шила мама. А бабушка, наспех нас накормив, вдруг стала днём, стоя на коленях, молиться перед иконой Святого Георгия Победоносца. Эта удивительно красивая икона была единственной сохранившейся из её большого иконостаса. В старом казачьем офицерском роду была она семейной. Много поколений молились перед ней, да и всех мальчиков у нас называли Георгием и Виктором. Я была удивлена, услышав, что бабушка непрестанно молится за дядю Колю.

В торжественный день из меня изобразили нечто вроде кукольной Мальвины, вручили сноп мокрых гладиолусов и раз десять заставили повторить приветствие высокому гостю. В результате, когда подъехали три машины, и из первой вышел коренастый человек с суровым, как мне показалось, лицом и звёздами Героя на кителе, я всё начисто забыла. И буквально на одном дыхании выпалила: "Товарищ Жуков! Мы все вас поздравляем! Пожалуйста, живите долго со своим красивым конём!" Вокруг раздался гомерический хохот. Но громче всех, буквально до слёз, смеялся сам маршал. Кто-то из его сопровождения поспешно взял у меня огромный букет, и Жуков, продолжая смеяться, сказал: "Ну вот теперь я тебя вижу. Пойдём со мной!" И подав мне, как взрослой, руку повёл меня по лестнице, в ложу. В ложе стояли стулья и большое бархатное кресло для высокого гостя. Но он, смеясь, сказал: "Кресло для маленькой дамы!" - и, посадив меня в кресло, пододвинул свой стул ближе к перилам ложи. В ужасе и отчаянии от своего провала и позора я сжалась в кресле в комочек. "Как тебя зовут?" - спросил Жуков. "Людмила", - прошептала я. "Люсенька, значит!" - Жуков погладил меня по моим очень длинным волосам. Концерт начался. На сцене танцевали гопак, пели все известные фронтовые песни, снова танцевали. Мне же хотелось одного: сбежать и забиться куда-нибудь в тёмный уголок. На маршала я боялась даже поднять глаза.

Но вдруг я просто подскочила от удивления. На сцене, вместо конферансье, появился мой отец. Напряжённым, каким-то чужим голосом отец объявил: "А сейчас перед вами выступит кавалер орденов (шло их перечисление) и кавалер ордена Ленина, танкист, сержант Николай Авдеев!" Дядю Колю давно уже знали и любили. Зал затих. Детским своим умом я не поняла сути происходящего. Но зрители в зале поняли сразу, что безногий человек на сцене был вызовом власти. Вызовом её безжалостному лицемерию по отношению к людям, которые, защищая Родину, защитили и эту самую власть. Власть, которая сейчас так жестоко и бессовестно избавлялась от покалеченных войной. Я всё это поняла, повзрослев. А тогда два офицера вынесли на сцену Авдеева, сидящего в таком же бархатном кресле с баяном в руках. И вот полилась песня: "Уж, ты ноченька, ночка тёмная…" Голос не пел. Он сначала тихо плакал, а потом громко зарыдал от одиночества и тоски. Зал замер. Вряд ли в нём был тогда человек, который не потерял в войну своих близких. Но зрители не успели зааплодировать, потому что певец сразу заговорил: "Товарищи! В старинных битвах отстояли Отечество наше и свою столицу - Москву! Но и за сто лет до нас прадеды наши погибали за Москву и Россию! Помянем же их!" И Авдеев запел: "Шумел, горел пожар московский…" Показалось, это перед всеми совершенно зримо пошли в своих сверкающих киверах победители 1812 года. В едином порыве зал стал дружно и слаженно отхлопывать рефрен песни. В ложе стали раздаваться восхищённые голоса. Я, наконец осмелев, посмотрела на Жукова. Он, сжав руками барьер ложи, откинулся на спинку стула. Явное удивление и восхищение читалось на его лице. Но вдруг баян замолчал. Руки певца бессильно упали на него, Авдеев повернул голову в сторону маршальской ложи, и серебряная труба его голоса в полной тишине пропела: "Судьба играет человеком, она изменчива всегда…" Зал буквально взорвался от восторга. На сцене выросла гора цветов. Жуков слегка повернул голову и властно сказал кому-то позади себя: "Узнай, распорядись!" Здесь я наконец-то пришла в себя и, тронув Жукова за колено, сказала: "А я всё про дядю Колю знаю!" "Тогда расскажи", - ответил он мне и наклонился ближе. Но раздались звуки рояля, и снова, но уже торжественно и скорбно, заполнил зал фантастический голос: "Ты взойди моя заря, заря моя последняя…" В порыве чувств люди в зале стали вставать, многие плакали. Я вновь посмотрела на Жукова. Он сидел так же, откинувшись на спинку стула, с вытянутыми на барьер ложи руками. Но глаза у него были закрыты, и лицо побледнело и стало печальным и усталым. Скорбно и моляще прогудел бас Авдеева: "Ты укрепи меня, Господь!" И в этот момент в неподалёку стоящей церкви ударили колокола. Зал бушевал. Жуков открыл глаза и, произнеся: "Фантастика!", снова наклонился ко мне и, как мне показалось, строго спросил: "Так что же ты знаешь про дядю Колю?" Я заторопилась: "Его мой папа на станции нашёл. Он у нас теперь комендантом работает, и в семье, как родной. Он, знаете, какой добрый и всё-всё умеет!" Лицо маршала оставалось таким же печальным и усталым. "Детка, как ты думаешь, что для этого человека можно сейчас сделать?" - спросил он у меня как у взрослой. Я на секунду задумалась: "Баян ему доктор подарил, а он совсем старенький. Новый бы надо купить! Да уж это когда разживёмся", - заговорила я бабушкиными словами. "А главное - дяде Коле жильё какое-нибудь надо. Мы-то в целой каптёрке живём, а он в чуланчике возле котельной ютится!" Жуков слушал меня молча и неулыбчиво. И вдруг спросил: "А тебе самой что хочется?" И здесь я поняла, что нужно вовсю пользоваться случаем. "Мне ничего не надо. Я вообще счастливая. У меня папа с войны вернулся. А вот Ниночке, подружке моей, нужен специальный детский дом, потому что она немая. У неё немцы язык отрезали и свастику на ручке выжгли. Это чтобы её родители-подпольщики заговорили. Но они всё равно никого не выдали, и их расстреляли". Я не увидела лица маршала. Он вдруг поднял меня на руки и крепко обнял. На какое-то время я услышала, как под кителем со звёздами Героя ровно и сильно бьётся сердце Жукова. Потом он опустил меня на пол и бросил: "Пошли!" Дядя Коля сидел внизу на диванчике, смотрел, как мы спускаемся к нему, и лицо его показалось мне таким же усталым и печальным. Потом маршал подошёл к Авдееву и сел рядом. Некоторое время они сидели молча. Но вот Жуков заговорил. О чём говорили они - безногий сержант и маршал со звёздами Героя - Николай не рассказывал, но бабушка говорила, что всю следующую ночь он не спал. Домой ехали мы с дядей Колей. В руках у меня были два огромных пакета с конфетами, а рядом на сиденье лежали два роскошных набора рижских духов. На следующее утро Николая Авдеева увезли в штаб, где ему торжественно вручили сияющий малиновым перламутром аккордеон, а главное - конверт с ордером на комнату в большом и красивом доме. Комната оказалась тоже очень большой и красивой, с большим окном и паркетными полами.

Николай Авдеев окончил музыкальное училище и до конца жизни работал заведующим Дома культуры. А умер он рано, когда ему исполнилось 47 лет. У него было два сына-близнеца, которые стали впоследствии хорошими врачами. Дивный голос своего отца они не унаследовали. Он ушёл с ним.

За Ниночкой приехали из Киева и увезли её в хороший интернат, где, говорили, она была всеобщей любимицей. Но умерла Ниночка, не дожив до двадцати лет. Не знаю, то ли сердце её было сломлено пережитым ужасом, то ли, как говорила бабушка, родители-мученики ждали и звали её.

Отца же моего почему-то направили на курсы политработников в Смоленске. Служил он потом в войсковых училищах, и помню, что всегда заботился особенно о курсантах-сиротах. Многие из них, став сейчас седыми отставниками, вспоминают о нём с любовью и уважением.

Людмила Викторовна ТОЛКИШЕВСКАЯ
https://www.facebook.com/d.rytyaev/posts/1308393002645436
 

My armor is contempt.
IP записан
 
Ответ #296 - 06/23/19 :: 4:05am

Элхэ Ниэннах   Вне Форума
сантехник
Москва

Пол: female
Сообщений: 24721
*
 
Andrey Medvedev
22 июня 2016 г.


Это июль 41-го.
Вот просто попробуйте представить как это было.
Хотя бы на секунду поставьте себя на место матери. Попробуйте. Представьте.
Что она говорила своей дочери в эти последние минуты? Успокаивала? Извинялась за что-то? Обещала, что сейчас это все закончится, а дядя шутит? Говорила, что любит и будет любить всегда? Плакала? А что ребенок, дочка? Спрашивала за что дядя их хочет убить?
За каждой фотографией, за каждым кадром - всегда реальные люди. Их жизнь и смерть.
Но здесь больше. Здесь боль страны. Здесь правда о нашей войне. Правда о том, как нам далась Победа. Здесь полное понимание того с какой мразью, каким адом мы воевали. В буквальном смысле. Потому что 22 июня 1941 года на нашу землю пришли не люди. Порождения абсолютного зла.
В этом кадре ответ на вопрос "на чьей стороне была правда в той войне". Один кадр сразу опровергает всю ложь, которую мы слышали о нашей войне последние годы.
В одном этом фото все нужные смыслы.
Почем мы против доски Маннергейму. Почему мы поддерживаем Донбасс. Почем мы идем на "Бессмертный полк". Почему День победы со слезами на глазах даже у правнуков ветеранов, кто и рассказов-то о войне от них не слышал, не успел, а только держал в руках прадедовские медали. Почему мы гордимся знаменем над Рейхстагом.
И почему день 22-го июня для нас так важен, почему это все еще болит и кровоточит.
Мы не знаем как их звали. Мать и дочь. Не знаем, где они похоронены. Да и похоронены ли?
Но мы их помним. А если забудем, значит все было зря.
Значит мы всё же проиграли войну. И предали Родину. И не зачем нам вообще быть.

https://www.facebook.com/photo.php?fbid=1404848279532070&set=a.743117905705114&t...
https://golospravdy.com/elena-lukash-eto-iyul-41-go/
 

My armor is contempt.
IP записан
 
Ответ #297 - 01/23/20 :: 8:09pm

Элхэ Ниэннах   Вне Форума
сантехник
Москва

Пол: female
Сообщений: 24721
*
 
Пишет Залевская Наталия:

Скоро праздник снятия блокады Ленинграда...
Будет много слов, глупых и умных, за и против...
А я просто размещаю этот текст, не самый страшный, но и его хватает с избытком...


«Двадцать четвёртого февраля 1942 года в суровых условиях блокированного Ленинграда начинает свою жизнь наш дошкольный детский дом №38 Куйбышевского района.
У нас сто детей. Недавно, совсем недавно, перед нами стояли печальные сгорбленные дети. Все как один жались к печке и, как птенчики, убирали свои головки в плечики и воротники, спустив рукава халатиков ниже кистей рук, с плачем отвоёвывая себе место у печки. Дети часами могли сидеть молча.

Наш план работы первого дня оказался неудачным. Детей раздражала музыка, она им была не нужна. Детей раздражала и улыбка взрослых. Это ярко выразила Лерочка, семи лет. На вопрос воспитательницы, почему она такая скучная, Лерочка резко ответила: «А почему вы улыбаетесь?»
Лерочка стояла у печи, прижавшись к ней животиком, грудью и лицом, крепко зажимая уши ручками. Она не хотела слышать музыки. Музыка нарушала мысли Лерочки.

Мы убедились, что многого недодумали: весь наш настрой, музыка, новые игрушки — всё только усиливало тяжелые переживания детей.
Резкий общий упадок был выражен не только во внешних проявлениях детей, это было выражено во всей их психофизической деятельности, всё их нервировало, всё затрудняло. Застегнуть халат не может — лицо морщит. Нужно передвинуть стул с места на место — и вдруг слёзы. Коля, взяв стул в руки, хочет его перенести, но ему мешает Витя, стоящий у стола. Коля двигает стул ему под ноги. Витя начинает плакать. Коля видит его слёзы, но они его не трогают, он и сам плачет. Ему трудно было и стул переставить, ему так же трудно и говорить.
Девочка Эмма сидит и горько плачет. Эмме пять лет. Причину ее слёз мы не можем выяснить, она просто молчит и на вопросы взрослых бурно реагирует — всё толкает от себя и мычит: «м-м-м»… А позже узнаем, что ей трудно зашнуровать ботинок, и она плачет, но не просит помощи. У детей младшей и средней группы все просьбы и требования выражаются в форме слёз, капризов, хныканья, как будто дети никогда не умели говорить.

Мы долго боролись с тем, чтобы дети без слёз шли мыться. Дети плакали, обманывали, ссорились и прятались от воспитателя, объясняя это тем, что вода холодная. Валя тоже плачет, объясняет это тем, что она чистая. Она сквозь слёзы говорит: «Меня мама не каждый день мыла, я совсем чистая». Шамиль из средней группы после сна садился за стол, и только вместе со стулом можно было его перенести к умывальнику.

Исключительно бурную реакцию проявили дети, когда была организована первая баня в детдоме. Все малыши как один криком кричали, не желая купаться. Коля кричит: «Мылом не хочу мыться, не буду мыться!» Валя: «Мне холодно, не буду мыться!»
Дети очень долго не хотели снимать с себя рейтузы, валенки, платки и шапки, хотя в помещении было тепло. Дети украдкой ложились в постель в верхнем платье, в чулках, в рейтузах. Трудно было отучить детей от привычки спать, под одеялом, закрываясь с головой, в позе спящего котенка. Странная поза, излюбленная у детей, — лицо в подушку, и вся тяжесть туловища держится на согнутых коленях, попка кверху. «Так теплее», — говорят дети.

Больно было видеть детей за столом, как они ели. Суп они ели в два приёма: вначале бульон, а потом всё содержимое супа.
Кашу и кисель они намазывали на хлеб. Хлеб крошили на микроскопические кусочки и прятали их в спичечные коробки. Хлеб дети могли оставлять как самую лакомую пищу и есть его после третьего блюда и наслаждались тем, что кусочек хлеба ели часами, рассматривая этот кусочек, словно какую-нибудь диковину. Никакие убеждения, никакие обещания не влияли на детей до тех пор, пока они не окрепли.

Но были случаи, когда дети прятали хлеб и по другой причине. Лерочка обычно и своей нормы не поедает — оставляет на столе и часто отдаёт детям. И вдруг она спрятала кусок хлеба. Лерочка сама огорчена своим поступком, она обещает больше этого не делать. Она говорит: «Я хотела вспомнить мамочку, мы всегда очень поздно в постельке кушали хлеб. Мама нарочно поздно его выкупала, и я хотела сделать, как мамочка. Я люблю свою мамочку, я хочу о ней вспоминать».

Лорик пришёл к нам на второй день после смерти мамы. Ребенок физически не слабый, но его страдания, его печаль ярко выражены во всём его поведении. Лорик не отказывается ни от каких занятий, но нужно видеть, как трудно ему сосредоточиться, как ему не хочется думать по заданию, ведь он живёт своими мыслями, а задание педагога мешает ему думать о своей маме. Лорик никому не говорит о маленькой пудренице, которую он приспособил для медальона и носит на тесёмочке на шее. Одиннадцать дней Лорик прятал её, и вот в бане он не знал, как её уберечь, куда спрятать, он бережно держал эту вещь, смутился страшно, когда заметил, что я наблюдаю за ним. Я ничего ему не сказала, не спросила ни о чём. Сам Лорик раскрыл мне свою тайну. «У меня моя мама, я берегу её, — шёпотом сказал он мне. — Я сам это сделал, сам тесёмочку привязал». Он открыл крышку круглой пудреницы, посмотрел, крепко поцеловал и не успокаивался, пока сам не увидел место, где будет храниться эта пудреница, пока он вымоется в бане. После этого случая Лорик стал более откровенным. В этот же день он подробно всё рассказал и о смерти мамы, и о смерти тёти, и о том, почему не хотел никому показывать портрет. «Я хотел только один… только один… — и больше не нашёл слов сказать. — Этот портрет мне сама мама дала перед смертью», И у Лорика на глаза навёртываются слёзы.
Одиннадцать дней страданий, воспоминаний о маме не давали проявиться богатейшим его качествам: логичной речи, богатому разнообразному творчеству, исключительной способности в рисовании. Лорику стало легче после того, как он открыл свою тайну, он ожил, сам берёт материалы, быстро увлекается работой и увлекает товарищей.

Лёня, семи лет, отказывается снимать вязаный колпак, даже не колпак, а бесформенную шапку, которая сползает ниже ушей и уродует его. Мы долго не могли узнать причины, почему Лёне нравится эта шапка. Причина оказалась та же — Лёня хранил её как память об умершем брате. Леня говорит: «Я берегу её, это память мне от брата, и картинки тоже я берегу. Они у меня спрятаны, а когда мне скучно, я их вынимаю и смотрю».

Женя, шести лет, пришёл в детский дом и в этот же день показал всем портрет мамы и мелкие фотоснимки её же, но сказал: «Рассказывать не буду, пускай папа рассказывает». Женя скучает, ночью долго не засыпает, лежит с открытыми глазами молча. Ночью просит няню поднести свет, чтобы посмотреть на портрет мамы. На вопрос няни, почему он не спит, Женя отвечает: «Я думаю всё о маме. А вот Вова (его младший брат, трёх лет) спит, он, наверное, забыл про маму. Разрешите мне к Вовочке на кроватку лечь, тогда я засну, а так я до утра не засну. Я сам не хочу думать, а всё думаю да думаю».

Лера — девочка глубоких и устойчивых переживаний. Лишённая полноценной семьи (отец уже до войны имел другую семью и навещал Лерочку лишь изредка), она была страстно привязана к матери. Тридцатилетняя женщина, нежно любившая дочь, увлекавшаяся рисованием, пляской, рукоделием, сделалась для Леры идеалом всего прекрасного. Горе своей потери девочка переживает чрезвычайно тяжело и упорно. Она болезненно цепляется за всё, что хотя бы немногим напоминает ей мать и былую жизнь дома. Проникается симпатией к тем людям, которые случайно назовут её так, как называла мать. Может целый день рисовать: она занималась этим с мамой.
С ребятами Лера скрытна, замкнута, ко многим относится с пренебрежением, подмечая их недостатки и давая им прозвища: «Я презираю Лёню, он ест так противно, да и вообще мямля какая-то, просто петух бесхвостый». Или: «Этот Боря ходит, как крадётся, он по шкафам лазает, а говорит так, что ничего не поймёшь… крыса». С избранными взрослыми Лера любит поговорить и рассказать про свои переживания. Она сообразительна и наблюдательна. Её рассуждения и рассказы всегда последовательны и логичны. Её рисунки и аппликативные работы оригинальны по замыслу. В своих эмоциях Лера сильна и страстна. Она способна утром поколотить девочку, которая мешала ей спать ночью.
Но Лера честна и в своих поступках всегда сознаётся, причём их обосновывает — не в оправдание себе, а скорее желая сама выяснить причину. Она сильна и страстна не только в злом, но и в хорошем. Это милая девочка, с большими вдумчивыми, полными печали серыми глазами. Она дичилась нас первое время, пряталась в угол, опустив головку, что-то переживала про себя, но никому ничего не говорила. Но после того, как она поделилась своим горем в первый раз, ей стало легче. На Леру легко влиять лаской, разумной беседой.

Вот перед нами чудный мальчик, его имя Эрик. Дети и взрослые любят его за исключительную нежность, которую он проявляет ко всем. Но Эрик не любит никаких занятий. Он говорит: «Что-то не хочется» или «Я плохо себя чувствую». Молчаливый, он часто подходит к окну или выходит на балкон. Его взоры сейчас же устремляются на противоположный дом, откуда его привели и где он потерял маму. Однажды во время дневного сна Эрик, закрывшись с головой, тихо плачет. Воспитательница встревожена — не болен ли ребёнок, но Эрик объясняет: «Я вспомнил, как у нас мама умерла, мне жалко её, она ушла за хлебом рано утром и целый день до ночи не возвращалась, а дома было холодно. Мы лежали в кроватке вместе с братом, мы всё слушали — не идёт ли мама. Как только хлопнет дверь, так и думаем, что это наша мамочка идёт. Стало темно, а мама наша всё не шла, а когда она вошла, то упала на пол. Я побежал через дом и там достал воды, и дал маме воды, а она не пьёт. Я её на кровать притащил, она очень тяжёлая, а потом соседки сказали, что она умерла. Я так испугался, но я не плакал, а сейчас не могу, мне её очень жаль».

* * *
Иногда писателю или журналисту не надо ничего придумывать. Достаточно просто опубликовать попавший к ним в руки документ — в иных документах живут эмоции, которые трудно выдумать.

Александр Фадеев включил в свой документальный очерк «Дети», написанный для Совинформбюро в 1942 году, фрагменты отчёта заведующей дошкольным детским домом №38 города Ленинграда, которые я и воспроизвожу. Впоследствии этот детдом был эвакуирован
.

https://www.facebook.com/groups/2025160861089270/permalink/2513152982290053/
 

My armor is contempt.
IP записан
 
Ответ #298 - 02/08/20 :: 9:52pm

Элхэ Ниэннах   Вне Форума
сантехник
Москва

Пол: female
Сообщений: 24721
*
 
"..В середине 1960-х годов в Ленинграде в районе Парголово сносили деревянные дома, освобождали место для нового жилого строительства. Во дворе расселённого дома рабочие обнаружили удивительный объект - могилку, над которой возвышался обелиск с прикреплённой фотографией. С фотографии смотрел пёс с большими умными глазами - помесь "двортерьера" с гончей. Подпись гласила: "Дорогому другу Трезору (1939 - 1945 гг.) от спасённых им хозяев". Было понятно, что памятник как-то связан с событиями блокады, и сносить его не стали, а через паспортный стол начали искать бывших жильцов дома.

Через неделю в тот двор пришёл седой мужчина и бережно снял фотографию собаки с обелиска. Сказал обступившим его строителям:

- Это наш Трезорка! Он спас нас и наших детей от голода. Я его фотографию повешу в новой квартире.

Мужчина рассказал удивительную историю.

Осенью 1941 года окраины северных районов города сравнительно мало страдали от обстрелов и бомбёжек, основные удары немцев приходились на центральную часть Ленинграда. Но голод пришёл и сюда, в том числе и в деревянный дом на четыре семьи, в каждой из которых были дети.

Общим любимцем двора был Трезорка - игривый и смышлёный пёс. Но в одно октябрьское утро в собачью миску, кроме воды, налить было нечего. Пёс постоял, видно, подумал. И исчез. Жители вздохнули с облегчением - не нужно смотреть в голодные собачьи глаза. Но Трезорка не пропал без вести. К обеду он вернулся домой, неся в зубах пойманного зайца. Его хватило на обед для всех четырёх семей. Требуху, лапы и голову отдали главному добытчику...

С тех пор Трезорка начал приносить зайцев почти ежедневно. Пригородные поля опустевших совхозов были заполнены неубранным урожаем - в сентябре к городу подступил фронт. Капуста, морковка, картофель, свёкла остались в грядах. Зайцам раздолье. Их расплодилось очень много.

В семьях двора регулярно варили бульоны из зайчатины. Женщины научились шить из шкурок тёплые зимние варежки, меняли их на табак у некурящих, а табак обменивали на еду.

Охотничьи походы Трезора подсказали ещё один спасительный маршрут: дети с саночками ходили на засыпанные снегом поля и выкапывали картофель, капусту, свёклу. Пусть подмороженные, но продукты.

Во время блокады в этом доме никто не умер. В новогодний вечер 31 декабря детям даже установили ёлку, и на ветках вместе с игрушками висели настоящие шоколадные конфеты, которые выменяли у армейских тыловиков на пойманного Трезором зайца.

Так и пережили блокаду. Уже после Победы, в июне 1945 года Трезор, как обычно, с утра отправился на охоту. А через час пришёл во двор, оставляя за собой кровавый след. Он подорвался на мине. Умный пёс, видимо, что-то почуял, успел отскочить, поэтому не погиб сразу. Умер уже в родном дворе.

Жители дома плакали над ним, как над ушедшим из жизни близким человеком. Похоронили его во дворе, поставили памятник. А когда переезжали в новое жильё - в суматохе забыли о нём.

Тот мужчина попросил строителей:

- Если сможете, не застраивайте могилу Трезора. Посадите на этом месте ель. Пусть у ребятишек-новосёлов зимой будет ёлка. Как тогда, 31 декабря 1941 года. В память о Трезорке.

Жители высотной новостройки уже привыкли, что возле одного из подъездов растёт большая красивая ель. И не многие знают, что она посажена в память о блокадной собаке. Спасшей от голода шестнадцать ленинградцев."

(С) Александр Смирнов, г. Санкт-Петербург

Невыдуманные истории, № 5, январь 2020 года

https://www.facebook.com/photo.php?fbid=625872268147477&set=a.111264962941546&ty...
 

My armor is contempt.
IP записан
 
Ответ #299 - 06/06/20 :: 4:25pm

Seras Victoria   Вне Форума
При исполнении
Париж

Пол: female
Сообщений: 1367
*****
 
Рассказывает Нина Ильинична Ширяева (Бондарь), которая была одной из женщин-танкистов во всей Красной Армии:

«Волею случая я попала не в ту степь. До того любила авиацию, не знаю, как и сказать. Страшно переживала, когда меня списали из летной части. Вижу из танка наши самолеты, уже не смотрю на землю, смотрю вверх! Мне башнер всегда говорит: командир, смотри прямо! Я опомнюсь немного, а потом опять... Кричу башнеру: их же собьют сейчас! Так за них переживала. Только когда саму начали бить, тогда опомнилась.

Родилась я во Владивостоке, предки моего отца были хохлы из Черниговской губернии, в старые времена, не знаю точно когда, бежали на вольные земли на Дальний Восток. А мама родилась на Сахалине, где судьба свела их с отцом — не знаю. Помню погранзаставу, где отец был начальником, на границе с Китаем на реке Уссури. Мы, дети, кричим на другой берег китайскому пограничнику: ходя, соли надо? Китайцы обижались, они же все едят без соли, жаловались отцу: зачем маленький мадам говорит — ам, ам, соли надо?

Затем отца перевели в Западную Сибирь, эшелон, не доехав до Новосибирска, сошел с рельс, многие погибли, отец умер в госпитале... Знакомая семья военнослужащих позвала маму в Бийск, где мы и остались жить. Я очень люблю Алтай. За что? Да люблю и все. Поедешь в предгорья, в горы — не нарадуешься. Чистейший воздух и горные реки...

Я училась в школе, хорошо успевала. В конце 30-х годов нас призывали: комсомол, на самолет! В школу пришел инструктор: есть желающие поступить в аэроклуб? Человек восемь из класса записались, прошли медицинскую и мандатную комиссии. У меня в семье подозрительных личностей не нашли.

Не думала, что это будет серьезно. Первый год учили мотор, как управлять самолетом на земле. Натура у меня такая — ничего не боялась! И сейчас ничего не боюсь... Первый прыжок с парашютом, даже парни говорят: мы еще подождем, присмотримся. Спрашивают нас: кто желает? — Я! В Бию нас бросали, падаешь в реку, парашют накрывает, вода холодная. Лодки нас караулили. Над городом нам давали зону облета, я низко спускаюсь, лечу чуть не по крышам. Инструктор: почему так низко летаешь?! Бабушка моя ругалась: черти тебя носят! Ты, холера, чуть трубу не снесла! Хулиганила в воздухе. Так мне нравилось летать!

В 41-м году нас мобилизовали, дали переподготовку в Омске, отправили в Подмосковье, в часть ПВО. Летали на У-2 с полевого аэродрома. Начальник отряда вывел нас строем. Радиосвязи не было. Он крылом помашет — делай так. Нас обстреляли. Случайный снаряд попал в мой самолет, повредил ноги, и меня списали...

Направили в резерв, в Москву. Начальник говорит:

— Мы вас отправим в медицинское военное училище.
— Зачем мне медицинское? Я терпеть не могу медицину!
— Ну, в регулировщики.
— Еще не хватало! Нет, нет.

А потом ребята, уже побывавшие в боях, из госпиталей, мне говорят: Нинка, в танковое училище набирают. Поехали.

Написали письмо Сталину. Нас там много было таких, инициативных... Вызывают нас, повезли. Подумала вдруг: о-е-ей, что же я сделала? Но назад хода нет. Обыскали. На дверях написано: Ворошилов. Заходим — сидит какой-то военный, не Ворошилов. Спрашивает: что, не похож? Мы, 27 человек, боимся слово сказать. Он говорит: я не Ворошилов, я его заместитель. Потом дал нам напутствие в патриотическом духе и отправил на вокзал с сопровождающим, видимо, из НКВД — фуражка с красным околышем, вид какой-то жестокий. Мы его боялись, молчали как рыбы.

Начальник танкового училища сразу не разобрался. В списке написано: Бондарь Н.И. Меня и потом из госпиталя выписывали, писали — Бондарь Николай...

Началась учеба. Командир роты капитан Шебеко, хороший человек, меня вывел в люди. Я все же была старшиной роты — 150 курсантов. Как свободное время, он ко мне: старшина, поехали. Учил меня водить танк. Когда я прибыла в часть, командиры не водили танки. А я ездила. И мне это очень нравилось!

И вот фронт. Курская битва, бои под Винницей. И под Корсунь-Шевченковским тяжело было... Да я и не знаю, где было легко. Везде было тяжело, просто невозможно... Но привыкаешь как-то и к этому. Идешь и идешь.

Зима под Винницей. Снег только выпал. В танке жарко, душно. Прошу проходящего офицера: подай кусочек снега. Он подает комочек. Я: что так мало? Он: там больше дадут... Я не поняла. А потом пошли в бой, они как начали лупить, один наш горит, второй, третий... Оказывается, перед нами — бункер Гитлера, все сильно укреплено. Мы сдали назад, потом опять пошли.

Да, потери были большие. И меня прямо бесит, когда в иных фильмах и книгах врут — вот наши пошли вперед, и без продыху, и без потерь... Думаешь — покажите же правду, как было на самом деле.

Вот едешь, стоит наша «тридцатьчетверка», башня неизвестно где... Проедешь мимо, подумаешь, какая моя участь... Экипажей у меня много сменилось. Помню, был у нас Сережка, беленький такой, фамилию его забыла... Танк уже сгорел. Мы вернулись и подошли к нему. Я чуть задела за волосы, он — ш-ш-ш и распался. До того мне было плохо... Ребята говорят: что тебя туда понесло, зачем?

Никогда за войну я не была уверена, что останусь жива. У меня даже мысли такой не было! Все равно же убьют... Другого не может быть. Сегодня одного хоронишь, завтра второго. Но думала о себе одно, получилось другое...

Был у меня любимец — тоже командир танка Витя Зорин. На баяне здорово играл и пел. По росту мы самые маленькие, всегда в конце строя — я, Петя Гусаков и он. На марше в его танк ударила случайная болванка, погиб он один.

Ведь если даже немного с ним побыл в экипаже, он уже тебе как родной. И ты чувствуешь, что ты за него в ответе. Он погиб, и ты чувствуешь свою вину перед ним. А потом думаешь — из-за кого? Из-за него, из-за немца. И жалости у меня к ним не было. Давила их батарею, и абсолютно ничего во мне не дрогнуло. Курице я за всю жизнь голову отрубить не могла. А немцев — спокойно. Честно говоря, и сейчас их речь спокойно слушать не могу. Для меня это враг! Сейчас они нам улыбаются, говорят что-то... А я им не верю.

Их тоже я много видела, подбитых и обгорелых. В Германии вели рядом с нами колонну пленных. Кажется, комбат Егоров зовет: Нина, иди сюда. Подхожу — стоит наш переводчик, разговаривает с молодой немкой, механиком-водителем «пантеры». Убежденная эсэсовка. Она мне говорит: «пантеры» сильнее ваших танков. Я: почему же наши негодные танки побивают ваши «пантеры»? Она: это случайно. Гитлер не сдастся, вас все равно разобьют. И дальше в том же духе, спорить я с ней не стала.

Самое памятное в боях? Что там запоминать?! У командира танка все одно и то же. Езжай и стреляй. И смотри в оба-два, где, что и как. Надо смотреть и думать. И механиком руководить — назад, правее, левее, прямо.

Соберемся, надо выходить на исходную. О, прощай, до свидания. Обнимались. А то и некогда друг другу слова сказать. По машинам! И поехали. Потом уже спросишь по рации: ну как там у тебя? — Да нормально. А ты? — Тоже хорошо.

В истории нашей бригады пишется: в боях за Винницу экипаж Бондарь подбил один танк Т-3, шестиствольный миномет, уничтожил 50 гитлеровцев. На последнее я скажу: кто их считал? Ну, уничтожил пушку — это видно. А живая сила? Мы ударили и пошли дальше. Эти цифры мне и раньше страшно не нравились. И сколько мой экипаж подбил танков — честно скажу, я не знаю, даже примерно. Другой раз приедешь, говорят: Нинка, ты там подожгла. Когда, не знаю. Мало ли я там лупила. Он сразу может не загореться, а немного погодя.

Может быть, кто-то еще ему поможет. Я видела в прицел, что ударила в него и дальше поехала. Меня уже это не касается. Я знаю, что там сзади посмотрят и добьют, если он будет трепыхаться.

Доводилось ли мне самой гореть в танке? Доводилось. Но мы оттуда научились искусно выпрыгивать. В считаные секунды нас уже там нет. Прыгали с башнером классно! А танк, бывало, загорится, а потом потухает. Один раз загорелся, мы выскочили на обочину. Танк маленько дымит... Подъезжает «виллис», выходит какой-то офицер в комбинезоне. Обращается — в чем дело? — к моему механику, который был старше меня на одиннадцать лет, сдерживал меня, бывало, — тихо, тихо... Я в это время перевязываю радиста. Спрашиваю у подъехавшего: а кто вы такой? Тот: ты перевязываешь? И перевязывай! Погавкались с ним, и он уехал. Танк потух, мы сели, поехали дальше. Потом уже спрашиваю у нашего комбрига Викторова:

—Кто к нам подъезжал?
—Так это ты была?
—А что?
—Так это наш новый начальник штаба.

Я научилась уже огрызаться. Комбриг сказал начальнику штаба, что на 59-й машине командир — девчонка. Ну и языкастая — ответил тот, как мне потом рассказали.

Очень уважала я комбрига Петушкова — корректный, отзывчивый. Хороший был и комбриг Белоусов. А вот от замполита Романенко я старалась быть за версту. Был он высокомерный какой-то.

Я почему-то замполитов, их много было, недолюбливала. Придут к нам, выступят: ребята, давайте! Ребята, давайте! А сами...

Романенко мы вообще не видели, чтобы он был где-то связан с передовой. За что он получил три ордена Красного Знамени? Считаю, несолидно это, нехорошо... На День Советской Армии меня всегда приглашали в воинские части. Политработники мне задавали вопрос: как в боях вели себя комиссары? Я им честно, откровенно отвечала: а я их не видела, чтобы они там были. Может быть, где-то и были, я не отрицаю, но у себя я не видела.

Со смершевцами ухо держи востро. Одно дело — борьба с врагом, контрразведка, это я понимаю. А ходить, вынюхивать — кто что сказал, к чему придраться? Но наши парни-танкисты держались в этом отношении молодцом. Сидим в землянке, в палатке около танка или под ним, и вдруг появляется смершевец. Полундра! Все замолкают, говорят о чем-нибудь отвлеченном. Подойдет. Ему: что пришел? — А, так. — Ладно, иди дальше. Это такой род войск... Но мне они, я вам скажу, не мешали.

Вообще, война — не женское это дело... Сын Владимир у меня военный, майор, уволился в запас. Был в Чечне и в первой войне, и во второй. Я у него спрашиваю: ну как, посмотрел, что такое война? — Посмотрел. Еду, смотрю и вспоминаю тебя, — как мать занималась этим делом-то...

Вылезешь из танка как черт. Умыться негде, воды нет. Очки подымешь. Ни рожи, ни кожи. Не поймешь, кто ты есть. Как усну, мне снилось, что отец работает банщиком, а я у него прошусь: разреши помыться. Если рядом овраг с ручьем или болото чистое, мы комбинезоны в грязи, в песке вытопчем, сполоснем. На трансмиссию положим, мотор заведем, пять минут — и комбинезон высох. Быт танкиста — не для женщины. Но мирилась со всем, терпела. Что меня еще возмущает — показывают женщину на войне, она обязательно курит. А у нас в бригаде никто из девушек не курил, не пил. Спиртное хранилось у меня на всякий случай, просили часто офицеры, но уходили ни с чем, ворчали — да у этой среди зимы снега не выпросишь. Пьющих я и сейчас, честно говоря, терпеть не могу...

Еще в 1979 году пригласили меня в танковую часть. Мы вышли из машины, встретил нас командир полка. Слышу по рядам — у-у-у... Я: что это они? Они мне потом уже говорят: ну надо же, мы думали, приедет огромная женщина-танкист, комбинезон подобрали 60-62 размера. А я тогда совсем худенькая была. Подвязали мне проволокой рукава и брюки комбинезона, повезли на стрельбище. Начали стрельбы. Один раз промазали, другой. Я говорю: милые мои, если бы мы так стреляли во время войны, то Гитлер был бы во Владивостоке! Они оправдываются: конечно, вы там стреляли в день-то по сколько раз. А нам один снаряд в год и то не дают. Все равно, говорю, офицер должен уметь стрелять. Я стреляла хорошо. Из пушки — раз, два — обязательно попаду. В училище меня тренировали здорово. Ротный всегда говорил: если не будешь уметь стрелять, тебе грош цена. Тебя не примут солдаты. И вообще тебе нечего делать там.

И два года назад была у танкистов, лазила в танк. Техник спрашивает: похоже на «тридцатьчетверку»? — Конечно, нет. С этим мне, пожалуй, не справиться. На Т-34 я, девчонка, ногу поставлю на педаль, двумя руками за рычаг и он — фыоть! — развернется.

Любила я «тридцатьчетверку», отдаю ей полное предпочтение. Чистила ее с удовольствием. Ребята-офицеры вылезли и пошли. Я — никогда. Говорю, давайте почистим, это же наш дом, наше убежище.

Экипаж другой раз — о... мы же сейчас все равно поедем. — Не знаю, поедем или нет. Давайте мы ее почистим, погладим... Я все делала вместе с экипажем. Однажды ко мне подошла одна девушка из бригады: возьми меня в экипаж. Я говорю: ты знаешь, что такое гусеница? Ее разобьют, нужно ее поднять, перебросить на катки. Кто будет? Мы с тобой не сможем, а два мужика ее не поднимут...

Демобилизовалась я в 46-м году. Уже терпение мое лопнуло. Невмоготу. Кругом одни мужики. Долго еще я на них и смотреть не могла.

...Вернулась в Бийск, пошла работать на котельный завод, в конструкторское бюро. И проработала на этом заводе до пенсии. Закончила теплоэнергети­ческий институт в Томске. Завод огромный, богатый, союзного значения, котлы экспортировал во многие страны. Мы им гордились. Сейчас встречаюсь с его руководителями, говорю: до чего вы довели завод?.. Горбачев начал, Ельцин догробил.

В 1955 году вышла замуж за Петра Федоровича Ширяева, фронтовика. Он работал машинистом тепловоза. О сыне я уже говорила, дочь Галина — начальник отдела технической документации на котельном заводе. Четверо внуков.

Всегда старалась я держаться в тени, потихоньку. Но в Бийске меня знают. На День Победы дождик поливает, мы вышли на парад. Мэр города подходит ко мне: ну как, мой танкист?

Приглашали в школы выступать в День Победы. Песню пели известную: в танкистской форме, при погонах... Слушали наши рассказы хорошо, особенно дети из младших классов. И вот на 50-летие Победы пришли мы в 8-й класс. Учительница нас представила. Парни, уже более-менее взрослые, сидят развалившись. Я им говорю: буду отвечать только на ваши вопросы. Проповедовать что-то я вам не буду. Если что-то вас интересует, я отвечу. Ну, девчонки, те сразу про любовь. Я: насчет любви могу сказать одно. Я там никому не нравилась, и мне никто не нравился. Я неумытая, грязная. Ни о какой любви речи быть не могло. А где что-то было, я не знаю. Все.

Парни же мне задали один вопрос:

— Вот вы говорите, что Победу завоевали. А на самом деле разве это так?
— А ты думаешь как?
— А у нас в истории, книга вот, мы на уроке изучаем, там написано совсем не то. Победили Эйзенхауэр, Монтгомери. США, Англия.

Такое вот дурацкое положение. Ну что ты ему скажешь? У него есть учебник истории, а я ему буду доказывать, что победили русские... Все равно он верит учебнику. И я сказала себе — больше в школу не пойду! Пошла как-то на праздник только в военный городок и в тюрьму, есть у нас такая — для несовершеннолетних преступников. Много их здесь собрано со всего Алтайского края, все с большими сроками. Очень внимательно смотрели, слушали. Говорю им: ребята, что же вы в самом деле? Наркотиками жизнь себе губите. Зачем? Ну ладно, мы погибали, мы знали, за что погибаем. А вы-то за что гибнете?!

Один мальчишка обращается ко мне: мама, я даю слово, если досижу до своего срока... — А сколько тебе дали? — Девять. Оказывается, он бабушку свою задушил, деньги были нужны. А сколько тебе лет? Пятнадцать. — Ну, силен ты...

Начальник колонии нам все время напоминает — никуда не отходить, только группой. Смотришь им в лица — есть милые, добродушные, но есть и зверские взгляды. Тюремные стены давят. Надо сказать, что единственное, чего я боялась на фронте, — это плен и штрафбат. Мы знали, как немцы издеваются над пленными, в Польше проходили концлагеря. А в штрафники можно было попасть запросто. Или ты отстал, или что-то не сделал, и смерши тебя туда упекут...

Возродится ли наша Россия? Я теперь вообще ничему не верю. Наше поколение, наверно, не доживет до этого. Какой-то беспредел, жульничество кругом! Может быть, даже дети наши не доживут.

Может быть, всю Россию разделят по уголкам, как были раньше удельные княжества... Сомневаюсь я уже в возрождении нашем... Но очень этого хочу. Хотя бы для внуков.

Жалею ли о том, что воевала там, где было особенно тяжко? Нет. Еще раз повторю — мы знали, за что мы погибали...»

https://vk.com/wall-89939797_569
 

Что находится за небесами?
IP записан
 
Страниц: 1 ... 18 19 20